Всадник - Анна Одина

– Кстати об Онэргапе: он так разъярился в результате моих действий, что во время наших побоищ плескал огнем и смертью шире широкого. В городе почти не осталось людей. Кто сгорел, кто задохнулся от чада, а кто просто сбежал. В Камарге нет ни Алой тысячи, ни страж – дворцовой или уличной, ни эфестов, ни гиптов, ни метисов и квартеронов. Даже циклопы ушли. Жизнь в городе Камарг, в метрополии тысячи колоний, осталась сейчас только в Монастырском переулке, сохраненном от гибели молитвами обитавших здесь монахов; да, может, еще роется пара сотен людей где-нибудь на пепелищах. Вы же трое останетесь в «Мистике».

Пока Делламорте говорил, открылась дверь и на пороге объявился Танкредо. На каменном его лице ничего особенного прочесть было нельзя, но крутил головой он так растерянно, что было ясно: за время долгого разговора всадника и лучника он успел прогуляться в город и убедиться, что гексенмейстер не обманул. Камарг превратился в декорацию Камарга. Блестели под зимним солнцем богатые дома, переливались шары времени на городских стенах, сверкал снег на вывеске «Медные лошадки для мальчиков столицы», а одна лошадка, самая дорогая, даже медленно перебирала ногами на месте. Танкредо порадовался, потому что знал: таких лошадей делали только гипты в глубинах своих дворцов, и позволить себе это чудо мог только очень богатый камаргит. Что еще двигалось, помимо лошадки? Да, пожалуй, Ка и Ма спокойно несли воды в океан, а горные скворцы во дворце, спотыкаясь, заводили свои веселые песни. Но в целом всюду было пусто, и дыхание жизни затихало: уцелевшие жители покидали Камарг.

– Прошу, – сказал Делламорте и сделал приглашающий жест внутрь. – Заходи, изумруд мой яхонтовый, стоять на пороге – плохая примета. Где же добрый Эзра?

– Пошел в город, – ответил гипт и вошел.

Дверь за Танкредо закрылась. Через несколько минут из пустой комнаты вышел магистр Делламорте. В руках у него были все те же книги, а лицо выдавало такую степень усталости, что он, как будто сам не желая осознавать ее, надел маску.

– Содом, Сотин[60]и Гоморра, – бормотал гексенмейстер, поднимаясь в седло, убирая книги и одобрительно похлопывая жеребца по шее. – Содом, Гоморра и Камарг.

Он застегнул плащ, поднял голову и посмотрел на небо, где безжизненным воспоминанием о себе висел Красный Онэргап. Теперь это был Онэргап Серый – глаза и окривевший рот мертвого бога были закрыты, уцелевшие после ночной битвы руки свисали мертвыми плетьми. Труп этот в лучах веселого зимнего солнца было видно все хуже, и весь он как будто окутался облаком уныния. «Незавидная служба, – подумал доктор, – сидеть на небе и днями напролет выслушивать стенания, мольбы и клятвы. Пускай же отдохнет». Вслух он этого говорить не стал из уважения к поверженному противнику, а вместо этого, пробормотав с сожалением: «А я-то мечтал в конце всей этой заварушки выпить чего-нибудь бодрящего в “Сангандском ветеране”», – кратчайшим путем направил жеребца к городской стене. Жеребец понимающе кивал.

От разрушенных ворот кто-то отчаянно махал магистру рукой.

– Добрый Эзра, – удивился Делламорте, подъезжая, – что ты делаешь в пустом городе?

Эзра улыбался во весь рот.

– У меня здесь хозяйство, магистр, – сказал он с такой гордостью, как будто хозяйством его был теперь весь город, и протянул Делламорте кружку с чистой водой. – Вот, это тебе сейчас нужнее всего. А выигрыш ты и сам взял.

– И правда, – согласился гексенмейстер и сделал глоток. – Что ж… Останешься тут?

– Если можно, – потупился Эзра, забирая кружку, – я бы хотел. Пока ты будешь… разбираться с остальными городами.

– Хорошо, – согласился магистр и кинул ему тяжелый кожаный кошелек. – Тогда держи. На развитие бизнеса. Хотя даже и не знаю, нужны ли теперь здесь кому-нибудь деньги.

– В Ламарру третий поворот направо, а затем налево, по широкой дуге, меж двух степей и к предгорьям, – поспешно сказал Эзра, свято уверенный, что такого, чтоб деньги никому не понадобились, не бывает, а также вспомнивший, что карпов в его пруду уже черт-те сколько никто не кормил. – Через месяц доберешься, пожалуй.

– Lo so[61], – ответил Делламорте, опустил капюшон и пришпорил жеребца. Тот взял с места в карьер, как будто соскучился по дорогам.