Суровые времена - Глен Кук

Я обставил свое появление так, как того желали бы нюень бао. Мальчишкой еще понял, что уважать обычаи и пожелания других, безотносительно к видимому соотношению сил, куда как выгоднее.

Это не значит, что надо позволять садиться себе на шею. К себе тоже нужно требовать уважения.

Переулки Деджагора тесны и зловонны, что вообще характерно для укрепленных городов. Я вышел на перекресток, где мог бы быть замечен часовыми нюень бао. Они – народ осторожный. Все время начеку.

– Я хочу видеть Глашатая, – объявил я. – Дурное близится к нему. Я хочу, чтобы он знал известное мне.

Я не видел никого. И никого не слышал. И ничего другого не ожидал. Всякий, вломившийся на мою территорию, также ничего не увидит и не услышит, хотя смерть будет совсем рядом.

Только бой шумел в нескольких кварталах от меня.

Я ждал.

Внезапно, в тот миг, когда внимание мое рассеялось, передо мною бесшумно возник сын Кы Дама – коренастый, полный, невысокий; человек неопределенного возраста. Необычайно длинный меч его висел в ножнах за спиной. Он жестко взглянул на меня. Я ответил тем же, что не стоило мне никаких усилий. Он мотнул головой, призывая следовать за ним.

Пройти пришлось не больше восьми десятков ярдов. Он указал мне дверь.

– Хоть улыбнулся бы, что ль, – сказал я.

Никак не мог удержаться: ни разу я не видел его улыбающимся.

Я толкнул дверь и вошел.

За дверью, футах в двух, обнаружились занавеси. Слабый свет пробивался сквозь щель меж ними. Я сообразил, что войти должен один, поэтому аккуратно притворил дверь, прежде чем раздвигать занавеси. Не стоит позволять свету вырываться наружу.

Жилище оказалось не лучше, чем можно ждать от такого города.

Глашатай сидел на циновке, расстеленной на грязном полу, возле единственного горящего светильника. Кроме него в комнате обнаружилась еще дюжина человек – всех возрастов и обоих полов. Четверо маленьких ребятишек, шестеро взрослых – судя по возрасту, их родителей – и пожилая женщина, годящаяся детям в бабушки, посмотревшая на меня так, словно уже застолбила мне койку в аду, хоть никогда прежде меня не видела. Никого подходящего ей в мужья не наблюдалось – вероятно, ее супруг нес вахту снаружи. Была там и женщина в возрасте Кы Дама, некогда, пожалуй, красавица, но безжалостное время оставило от нее лишь хрупкие косточки, обтянутые кожей.

Вещей в комнате почти что не было – разве что несколько ветхих одеял, пара глиняных мисок да горшок, в котором, наверное, готовили пищу. Да еще – мечи, столь же длинные и отлично сработанные, как и тот, что принадлежал сыну Глашатая.

В темноте, за пределами света светильника, кто-то застонал, словно бы в горячечном бреду.

– Садись, – пригласил Кы Дам.

При неярком освещении старик выглядел еще более хилым, чем в тот раз, на стене.

Я сел и, хоть не имел такой привычки и столь гибких суставов, скрестил ноги.

Я ждал.

Когда настанет время, Кы Дам сам предложит мне говорить.

Я старался сосредоточиться на старике, не обращать внимания на устремленные со всех сторон взгляды и на запах множества тесно живущих людей.

Женщина принесла чай. Уж не знаю, как она его приготовила. Огня нигде видно не было. Хотя в тот момент я был так потрясен, что не обратил на это внимания. Она была прекрасна. Невероятно прекрасна – даже среди всей этой грязи, одетая в немыслимое тряпье. Поднеся чашку к губам, я пригубил кипяток, чтобы, ожегшись, заставить мысли вернуться к делу.

Мне было нестерпимо жаль ее. Вот кому придется действительно плохо, если южане возьмут город.

По губам Кы Дама скользнула еле уловимая улыбка. На лице пожилой женщины тоже отразилось удовольствие, и тут я заметил, как они похожи. Первоначальная моя реакция их вовсе не удивила. Наверное, ее появление из тени было своего рода испытанием для меня.

– Она воистину прекрасна, – едва слышно сказал старик. Затем добавил, громче: – Ты мудр, несмотря на годы свои, Солдат Тьмы.

Что еще за Солдат Тьмы? Всякий раз он, обращаясь ко мне, награждает меня новым именем…

Я склонил голову в формальном поклоне:

– Благодарю тебя, Глашатай.

Я надеялся, что он поймет, – не по моим способностям все тонкости этикета нюень бао!

– Я чувствую в тебе великую тревогу, сдерживаемую лишь оковами воли твоей.

Он спокойно прихлебывал чай, однако взгляд его ясно говорил, что спешка будет извинительна, если я полагаю ее необходимой.