Наложница огня и льда - Серина Гэлбрэйт

Тем временем незнакомец нащупал мою руку, поднес ее к губам и коснулся моих затянутых в перчатку пальчиков легким поцелуем.

— Поймал,— произнес он негромким, бархатистым голосом.

Плакат, большой, яркий, с цветочным орнаментом по краю, выделялся на фоне унылой серой стены, грязной, мокрой улицы, равнодушных, спешащих по своим делам людей. Мой взгляд сам собой зацепился за крупную, с виньетками надпись «Ежегодный весенний бал-маскарад».

— Весенний бал-маскарад,— прочитала я вслух и обернулась к Кадииму.— Что это?

— Один из местных аристократов ежегодно устраивает бал в первый месяц весны.— Кадиим едва удостоил вниманием разрисованную гиацинтами и масками афишу.— Приглашаются все желающие, вернее, одетые должным образом.

— Бал,— повторила я.— Это, должно быть, интересно.

— Нисколько. По сути, там соберутся все те же аристократы и, возможно, кое-кто из людей происхождения незнатного, но более чем состоятельных. Разврат и вседозволенность, прикрытые масками. Не самое подходящее место для благочестивой девушки.— Кадиим взял меня под локоть и повел прочь от плаката.— Нынче королевские дворы многих стран совершенно распустились и Афаллия не исключение.

— Ты ворчишь как старая матрона,— заметила я, бросив через плечо последний взгляд на плакат, выискивая дату проведения.— А я с удовольствием посетила бы настоящий бал. Наверное, там весело.

— Тебе нельзя появляться в таких местах.

— Мне ничего нельзя, а иногда так хочется хотя бы разочек, хотя бы одним глазком увидеть все то, о чем я только читала.

— Это опасно, Веледа,— напомнил Кадиим.

— Что может случиться? Все в масках, и я под надежной защитой отца и твоим присмотром.

— На этом балу, по моим сведениям, ожидается почти четверть братства, а ты желаешь его посетить?

— А отец там будет?

— Нет.

Бал. Настоящий. С масками и костюмами. О-о, как же я хочу туда пойти! Хотя бы раз в моей бестолковой, скучной жизни повеселиться, потанцевать, как положено молодой незамужней девушке, не думая о последствиях, о том, что кто-то поймет, кто я, чья я дочь. Да никто не догадается, уверена! Даже эти напыщенные собратья из ордена Тринадцати. Отец сделал все, чтобы никто не смог найти меня ни обычными способами, ни магическими. Да и кто станет присматриваться к одной из множества гостий на маскараде?

Пристально следя за проезжающими мимо экипажами и верховыми, Кадиим перевел меня через дорогу. Мы пошли по темному от недавнего дождя тротуару, вдоль витрин лавок и салонов, маневрируя среди прохожих. Солнце скупо выглядывало в редкие прорехи в плотных серых облаках, противный холодный ветерок норовил пробраться то под длинные юбки, то за поднятый воротник плаща.

— Я знаю, о чем ты думаешь,— произнес Кадиим наконец.

— И о чем же?

— Ты хочешь пойти на бал.

— Хочу,— призналась я.— Бал завтра вечером, а у меня завтра как раз последний день.

Опять небытие. Опять время, исчезнувшее за гранями мира живых. Опять пустота, в которой я растворялась, превращаясь в собственную тень. Знаю, отец защищает меня, оберегает от тех, кто может причинить мне вред, попытаться использовать меня или убить, но порой мне казалось, я ненавижу папу за это убогое существование. За то, что лишил меня нормальной жизни, отрезал от мира живых.

— Ты хочешь потратить свой последний день на это великосветское болото?

— Почему бы и нет?

— Мы можем поехать в театр.

— Мы уже были в театре. И в оперетте. И на концерте симфонического оркестра, где я благополучно заснула. Всякий раз у нас одна и та же культурная программа. Мне надоело, Кадиим. Я девушка, в конце концов, я хочу веселиться, танцевать и флиртовать с симпатичными кавалерами. Меня утомляет общество зачарованной прислуги и, уж прости, иногда мне хочется перемолвиться словечком с кем-то еще, кроме двухтысячелетнего духа.

— Твой отец не позволит…

— А мы ему не скажем.— Я прижалась теснее к боку спутника, поймала настороженный взгляд карих глаз, сомнение, ясно читающееся на лице немного смуглом, обветренном, серьезном.— Пожа-алуйста! Всего на часок-другой, а к полуночи вернемся, и папа ничего не заподозрит. Он сам мне сказал, что будет завтра занят весь вечер и приедет только к двенадцати. Ты же меня любишь, да?

— Люблю и потому не хочу, чтобы ты рисковала и подвергалась опасности, находясь в непосредственной близости от членов братства. Если они узнают…

— Они не узнают. Им даже в голову подобное не придет. Ты же их всех знаешь, просто покажешь сразу тех, к кому приближаться не надо, и я буду держаться подальше. Я не собираюсь прыгать у них перед носом, размахивать руками и кричать: «Вот она я!» Большой зал, куча гостей. Возможно, я даже не столкнусь ни разу ни с одним из них.

— Риск слишком велик и если твой отец узнает…

— Пожа-аалуйста!

— Веледа.

— Я уже много лет Веледа. И если вдруг папа и узнает, то что он сделает? Накажет меня?

Мой отец? Глупости какие! Папа слишком любит меня, чтобы наказывать за мелкие провинности. Поворчит немного, выговаривая за легкомыслие, но потом все равно простит.

— Он накажет меня,— возразил Кадиим.

— Как? Ударит бессмертного и по большей части бестелесного духа? Заточит обратно в кольцо?— Я передернула беззаботно плечами.— Другого хранителя и стража для меня он все равно не найдет. Тем более такого заботливого, надежного, любящего и доброго. В случае чего я ему все объясню и возьму вину на себя. Скажу, что я тебя заставила.

Кадиим покачал осуждающе черноволосой головой.

— Ты вьешь из меня веревки.

— Вовсе нет. Ну, быть может, совсем чуть-чуть. Значит, я могу пойти на бал?

— Я должен обдумать твою безрассудную затею.

— А я начну выбирать платье.

— Я еще не дал своего согласия.

— А я на всякий случай. У меня столько нарядов и совершенно некуда в них ходить, не говоря уже, что они успевают выйти из моды.

Впрочем, когда собираешься на маскарад, устаревший фасон значения совершенно не имеет.

Я улыбнулась мечтательно, перебирая мысленно свой гардероб.

Я поеду на бал.

* * *

Я поеду на бал.

Я заснула с этой фразой, волнующей, радостной, полной ожидания неизвестного еще чуда. Проснулась с нею же. Повторяла мысленно весь день и иногда, когда рядом никого не было, вслух. Навестивший меня с утра отец удивлялся счастливой моей улыбке, блеску в светлых зеленых глазах, румянцу на нежных щечках, но я отвечала просто — весна. Хотя за окнами небольшого дома, который отец снимал для меня, по-прежнему грязь и лужи, хмурое небо и голые ветви деревьев, безликие прохожие в темных одеждах и заляпанные бурыми пятнами экипажи.