Обнаженная для тебя - Сильвия Дэй

— Итак, — произнес он, усевшись в кресло напротив дивана, где устроились мы с мамой. — Что привело вас ко мне сегодня?

Я рассказала ему, что мама отслеживает мои передвижения по сигналу мобильного телефона и меня это крайне нервирует. Мама, в свою очередь, рассказала, что, услышав о моем интересе к крав-мага, восприняла это как признак того, что я не чувствую себя в безопасности. Тогда я рассказала доктору Петерсену, как они узнали про спортзал Паркера, отчего у меня возникло ощущение клаустрофобии. В ответ мама заявила, что я обманула ее доверие, открыв постороннему семейную тайну, в результате чего она чувствует себя так, будто ее выставили на всеобщее обозрение в голом виде.

Доктор Петерсен слушал все это с неизменным вниманием, иногда вставлял замечания, но говорил редко, давая выговориться нам обеим. Наконец, когда словесные потоки иссякли и мы замолчали, он спросил:

— Моника, почему вы не говорили мне, что отслеживаете телефон Евы?

Мама тут же вздернула подбородок. Мне ли было не знать эту оборонительную позицию.

— Потому что не видела в этом ничего дурного. Многие родители отслеживают своих детей с помощью мобильных телефонов.

— Несовершеннолетних, — вырвалось у меня. — А я взрослая. Мое личное время принадлежит мне.

— Скажите, Моника, а вы не пробовали представить себя на ее месте? — поинтересовался доктор Петерсен. — Что почувствовали бы вы, узнав, что кто-то следит за вашими передвижениями без вашего ведома и без вашего разрешения?

— Да ничего, если бы знала, что этот «кто-то» — моя мать, а полученные сведения дарят ей душевное спокойствие.

— А вы подумали о том, как ваши действия сказываются на душевном состоянии Евы? — мягко спросил он. — Ваше желание оберегать ее вполне понятно, но вам не мешало бы открыто обсуждать с нею шаги, которые вы намерены предпринять. Очень важно заручиться ее пониманием. И лишь на таких условиях вы сможете ожидать от нее сотрудничества. И вы должны уважать ее неотъемлемое право устанавливать границы личного пространства, которые могут быть уже, чем вам хотелось бы. — И когда мама негодующе фыркнула, он продолжил: — Моника, Еве необходимо иметь личное пространство в определенных границах. Она должна чувствовать, что способна контролировать свою жизнь. В свое время она была этого лишена, и мы обязаны уважать ее право на личную свободу, причем в той форме, какая кажется ей наиболее подходящей.

— Ох, — пробормотала мама, крутя в пальцах носовой платок. — В таком смысле я об этом не задумывалась.

Нижняя губа матери задрожала, и я потянулась к ее руке.

— Раз уж я решила рассказать Гидеону о своем прошлом, меня бы ничто не остановило. Но мне следовало сначала предупредить тебя. Извини, что об этом не подумала.

— На самом деле ты гораздо сильнее, чем когда-либо была я, — отозвалась мама. — Но я все равно ничего не могу поделать со своим беспокойством.

— Моника, я предложил бы вам найти время, чтобы хорошенько подумать о том, какого рода события и ситуации порождают у вас наибольшее беспокойство. А потом все это записать, — начал доктор Петерсен и, когда мама кивнула, продолжил: — Составьте пусть не исчерпывающий список, но для начала достаточный, а затем сядьте с Евой вдвоем и обсудите вопрос о том, какая стратегия применительно к этим проблемам позволит вам обеим жить с наименьшими моральными издержками. Например: если вы начинаете нервничать, всего пару дней не имея вестей от Евы, возможно, эсэмэска или электронное письмо смогут поправить дело.

— Ладно.

— А если хотите, мы сможем пройтись по списку вместе.

От всего этого мне захотелось выть: мне угодили в самое больное место. Я, конечно, не надеялась, что доктор Петерсен сумеет образумить маму, однако думала, что он, по крайней мере, проявит твердость. Бог свидетель, мама нуждалась в том, чтобы кто-то это сделал, — кто-то, чей авторитет она признает.

Когда прием закончился и мы собрались уходить, я попросила маму подождать в приемной, пока я задам доктору Петерсену один очень личный вопрос.

— Да, Ева?

Он стоял передо мной с бесконечно терпеливым и мудрым видом.

— Мне просто интересно… — Я помедлила: пришлось сглотнуть застрявший в горле ком. — Возможно ли для двоих, переживших сексуальное насилие, иметь между собой нормальные романтические отношения?

— Абсолютно.

Этот немедленный недвусмысленный ответ позволил мне выпустить застрявший в легких воздух.

— Спасибо, — пожала я его руку.

* * *

Дома я открыла дверь ключами, возвращенными Гидеоном, и направилась прямиком в спальню, лишь помахав Кэри, который занимался в гостиной йогой с помощью видеодиска.

Раздеваясь на ходу, я с трудом дошла до кровати и рухнула как подкошенная. Я лежала в одном нижнем белье на прохладных простынях, обхватив руками подушку и закрыв глаза.

Дверь отворилась, и спустя минуту на кровать присел Кэри.

— В чем дело, детка? — спросил он, убирая пряди волос с моего лица.

— Мне сегодня дали пинка под зад. Правда, вежливо: в виде конверта с запиской.

— Ты все понимаешь, Ева, — вздохнул Кэри. — Он отталкивает тебя, поскольку боится, что ты, как и все остальные, обманешь его ожидания.

— А я лишь подтвердила, что он прав.

Я поняла, что сказанное сейчас Кэри подходит ко мне как нельзя лучше. Едва припекло, я пустилась в бегство, уверенная, что все кончится плохо. А в итоге полностью утратила контроль над тем, кого оставила позади.

— Это потому, что ты изо всех сил стараешься защитить собственное восстановление.

Кэри прилег рядом, обхватил меня жилистой, мускулистой рукой и привлек к себе. Я с готовностью прижалась к нему, только сейчас поняв, как нуждаюсь в таком утешении.

— Возможно, он бросил меня не из-за своего прошлого, а из-за моего.

— Ну, если это правда, то хорошо, что все кончилось. Но сдается мне, вы двое в конечном счете еще найдете друг друга. Во всяком случае, я на это надеюсь. — Его мягкое дыхание обдавало мою шею. — Уж больно мне хочется, чтобы всех затраханных жизнью ждало впереди вечное счастье. Ева, дорогая, укажи мне путь. Подари мне веру.