Прелюдия к убийству. Смерть в баре - Найо Марш

– Мне не нравится направление, которое начал приобретать наш разговор.

С этими словами Пэриш принялся выбивать свою трубку о камни. Кьюбитт заметил, что в этот момент лицо приятеля начало краснеть.

– Честно говоря, – произнес актер, – рассказ Люка, помимо всего прочего, здорово выбил меня из колеи.

– Это почему же? – поинтересовался Кьюбитт.

– Да потому что я сейчас основательно на мели, и в этой связи даже задавался вопросом…

– Не поможет ли Люк разрешить твои материальные проблемы? – озвучил окончание фразы Кьюбитт.

Пэриш промолчал. Тогда Кьюбитт продолжил:

– Но в свете упомянутого выше завещания обращаться к нему с подобной просьбой тебе неудобно, не так ли? Бедняга Себ! Тут я способен тебя понять. Но никак не могу взять в толк другое: как ты умудряешься спускать собственные средства? Ведь, по идее, ты должен просто купаться в деньгах. Насколько я знаю, ты занят в театре чуть ли не каждый вечер, а сборы от спектаклей с твоим участием бьют все рекорды.

– Это правда, старина. Мне действительно очень хорошо платят. Но и расходы у меня тоже запредельные.

– Почему?

– Почему? Да потому что я должен придерживаться определенных стандартов. Возьмем, к примеру, мой дом. Если разобраться, это настоящая развалюха. А между тем я вынужден приглашать туда театралов и так называемых нужных людей, которые, само собой, хотят убедиться в том, что я живу в соответствии с высоким рейтингом, каким обладаю в актерской и театральной среде. Также мне приходится много платить театральным агентам. Кроме того, влетает в копеечку и членство в дорогих клубах. Это не говоря уже о том, что в мае я участвовал в постановке некоего шоу, которое с треском провалилось и принесло мне убыток в тысячу фунтов.

– Как же тебя угораздило?

– Честно говоря, сам не знаю. Поначалу дело представлялось беспроигрышным, особенно если принять во внимание, что устроители шоу были моими друзьями и мы, казалось, все досконально продумали и просчитали.

– Но что-то пошло не так, и ты в прямом смысле спустил свои деньги в унитаз, не правда ли? Если мне не изменяет память, часть сборов вы должны были передать в фонд «неимущих и безработных актеров», так что тебе, вероятно, пришлось еще и на это раскошелиться?

– Пришлось. Но я в таких случаях говорю себе, что потратился на богоугодное дело. А как ты думаешь? Антреприза – чрезвычайно рискованный бизнес.

– Не более рискованный, чем живопись, старина, – вздохнул Кьюбитт.

– Зато тебе не надо заново отделывать кабинет или гостиную. Насколько я знаю, люди в своем большинстве полагают, что художники обычно живут, хм… в бедности.

Кьюбитт хмыкнул, но промолчал.

Пэриш виновато потупился.

– Извини, если что не так сказал, но ты понял, что я имел в виду, не так ли? Люди и вправду думают, что жизнь богемы беспорядочна и далеко не всегда сопряжена с достатком.

– Вообще-то, – сказал Кьюбитт, – раньше считалось, что актеры тоже относятся к этой самой богеме – как бы это понятие ни толковалось. На мой взгляд, богемная жизнь плоха лишь тем, что иногда приходится кое в чем себе отказывать.

– Но ведь твои картины продаются, не так ли?

– В среднем я продаю шесть картин в год. От двадцати до двухсот фунтов за работу, так что мой ежегодный доход не превышает четырехсот фунтов. Надеюсь, тебе не составит труда подсчитать, за сколько недель ты зарабатываешь подобную сумму?

– Не составит. Но…

– Да ты не беспокойся, я не жалуюсь. У меня имеются кое-какие сбережения, а кроме того, всегда есть возможность подработать, взяв учеников или занявшись рекламой. Но мои потребности невелики, и, если разобраться, меня все устраивает. За исключением одной вещи…

– Вот как? И какой же?.. – спросил Пэриш.

– Никакой. Это я так просто сказал. Давай-ка вернемся к прерванной работе, ладно? После одиннадцати свет уже совсем не тот.

Пэриш прошествовал к груде камней и, взобравшись на нее, принял выбранную художником позу. Легкий ветерок шевелил темные пряди у него на лбу. Подняв голову и выпятив подбородок, он устремил рассеянный взгляд в морской простор, изобразив погруженного в свои мысли героя или гения.

– Так хорошо?

– Просто отлично. Будь на тебе парочка шитых золотом эполет, и картину смело можно было бы назвать «Эльба».

– Я всегда хотел сыграть Наполеона.

– Ты так много о нем знаешь?

Пэриш снисходительно улыбнулся:

– Это не столь уж важно. Надо будет – прочитаю. Кстати, ты никогда не думал, что Люк здорово похож на Наполеона? Куда больше, чем я…

– У тебя плечи слишком прямые, – заметил Кьюбитт. – А нужна эдакая приятная округлость в силуэте. И у Люка, как кажется, это есть. Да, пожалуй, он и впрямь на него похож.

Минуту или две Кьюбитт работал в полном молчании. Неожиданно Пэриш рассмеялся.

– Ну, в чем дело?

– Кажется, твоя подружка идет…

– Какая, к дьяволу, подружка? – сердито осведомился Кьюбитт, бросая взгляд через плечо. – Ах, вот ты о ком…

– О Вайолет, конечно, – сказал Пэриш. – О ком же еще?

– Чтоб ее черти взяли. Не надо меня так больше пугать, хорошо?

– Неужели она тоже будет меня писать?

– Лично я ничего об этом не знаю.

– Похоже, ты недолюбливаешь нашу малютку Вайолет, – с улыбкой сказал Пэриш.

– Не смей ее так называть – очень тебя прошу.

– Почему?

– Хотя бы по той причине, что она не больно-то молода и, прямо скажем, порядочная язва. Ну и кроме того, она, как ни крути, все-таки леди.

– Сноб!

– Какой же ты иногда бываешь тупой, Себ. Разве не понимаешь, что… О господи! Кажется, она тащит на себе все свое снаряжение. Тогда точно будет писать. Ну а коли так, то я отсюда сматываюсь, Себ. Продолжим работу над твоим портретом в другое время.

– Между прочим, она нам машет.

Кьюбитт бросил взгляд на берег, где на фоне неба и скал виднелся округлый силуэт мисс Дарры, которая и впрямь махала им большим носовым платком.

– Кажется, она разгружается и устанавливает этюдник, – сообщил Пэриш. – Похоже, будет делать наброски – вот только чего? Что с того места разглядишь?

– Птичек она будет писать – вот кого, – бросил Кьюбитт. – Ну а теперь, Себ, минутку не разговаривай и держи голову так, как держал. Нужно положить тень под твоей нижней губой. Сеанс необходимо завершить, не так ли?

Полностью сосредоточившись на натуре и отрешившись от окружающего мира, он поработал кистью еще несколько минут, после чего наконец опустил палитру.

– Вот и все. На сегодня хватит. Пора собираться.