Прелюдия к убийству. Смерть в баре - Найо Марш

– Врешь! Ты испытаешь огромное разочарование, если они вдруг перестанут тебе писать. Впрочем, в отношении Люка ты, возможно, высказал верное предположение.

– Хотел бы я знать, – продолжил Пэриш, – могла ли его маленькая прошлогодняя интрижка с Децимой вызвать ревность.

– Думаешь, могла? А мне это представляется несущественным.

– Как ни крути, – сделал вывод Пэриш, – она все-таки очень привлекательная женщина и способна вызвать ревность. А также другие сильные чувства. Не знаю почему. На свете существуют женщины и покрасивее. А уж к типу «коварных соблазнительниц» ее точно не отнесешь. Скорее она…

– Заткнись! – резко бросил Кьюбитт, но секундой позже уже чуть более мягким голосом добавил: – Я как раз собираюсь писать твой рот.

Его собственный рот в этот момент вытянулся в нитку. Некоторое время он работал в полном молчании, потом неожиданно заговорил снова:

– Не думаю, что Уилл Помрой являлся главным объектом нападок Люка. Он куда больше наседал на Леджа – совершенно незнакомого ему до вчерашнего вечера человека. И это представляется мне неразрешимой загадкой.

– Такое впечатление, что он провоцировал его, проверял на прочность. Все время пытался уязвить, загнать в угол или вывести из себя.

Рука Кьюбитта с зажатым в ней мастерком застыла над полотном.

– Да, – согласился он. – Ты совершенно прав. Я тоже так подумал. Может, это издержки специальности? Так сказать, профессиональное любопытство юриста? Как бы то ни было, я не мог отделаться от мысли, что сейчас он подсядет к Леджу и устроит ему перекрестный допрос. Более того, когда я вспоминаю эту сцену, мне кажется, Люк пытался засунуть большие пальцы себе под мышки, как если бы закладывал их за вырезы жилета.

– Очень характерный жест, – с серьезным выражением лица подтвердил Пэриш. – Не раз видел, как Люк делал это во время процесса.

Кьюбитт усмехнулся.

– В любом случае вчера в его голосе слышалось злорадство.

– А вот этого точно не было, – с негодованием произнес Пэриш. – Он вообще-то парень не злой.

– Еще какой, – холодно сказал Кьюбитт. – И это качество присуще ему ничуть не меньше, чем тщеславие.

– Между прочим, он еще и очень щедрый человек.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. И не надо его защищать. Ты же отлично знаешь, что Люк мне нравится. Он представляется мне чрезвычайно разносторонним и интересным человеком.

– Кстати, ты ему тоже нравишься, – заметил Пэриш. – Определенно.

– Боже! – Кьюбитт отошел от полотна, и некоторое время рассматривал свою работу, так сказать, на расстоянии. – Знал бы ты, Себ, как многозначительно прозвучало в твоих устах это самое «определенно». Жаль, что не слышал себя со стороны. Но хватит об этом. Ты устал? Можешь немного отдохнуть, если хочешь.

Пэриш поднялся с валуна, на котором сидел, с наслаждением потянулся всем телом, присоединился к Кьюбитту и тоже устремил взгляд на холст. Это была сравнительно большая работа с человеческой фигурой примерно в три четверти натуральной величины. Изображение человека в тускло-красном свитере казалось довольно темным по сравнению со светлым фоном почти сливавшихся на горизонте неба и моря. Причем небо напоминало сводчатый купол голубоватых тонов, а море – светло-синюю равнину, декорированную несколькими стилизованными мазками в виде волн. Солнечное пятно лежало на лице и подбородке именно в том месте, где ему следовало.

– Великолепно, старина! – воскликнул Пэриш. – Просто великолепно.

Кьюбитт, которому не нравилось, когда его называли «старина», хмыкнул.

– Кажется, ты говорил, что собираешься выставить этот портрет на ежегодном академическом вернисаже?

– Ничего подобного я не говорил, но да, тем не менее я его выставлю. И в этом же году. Чтобы, так сказать, продемонстрировать собственное видение мира, свою бесспорную гениальность, немного поторговать собой и лишний раз показаться на ассамблее академических монстров. Какое название тебе больше нравится: «Портрет актера», «Себастьян Пэриш, эсквайр» или просто «Себастьян Пэриш»?

– Думаю, хватит моего имени, – очень серьезно ответил Пэриш. – Разумеется, все сразу поймут, кто это, хотя…

– Спасибо. Я тебя понял. Как говорится, скромненько и со вкусом. Уверен, твой агент это одобрит. Напомни, кстати, что ты там говорил о Люке? Кажется, то, что он очень щедрый и неплохо ко мне относится. То есть я определенно ему нравлюсь. Так?

– Вообще-то мне не стоило тебе этого говорить, честно.

– Но ты бы все равно рано или поздно сказал, не так ли? – допытывался Кьюбитт.

– С другой стороны, он никогда не говорил, что это конфиденциальная информация, – произнес Пэриш.

Кьюбитт с легкой улыбкой ждал продолжения.

– Ты бы удивился, если бы узнал все, – добавил Пэриш.

– Неужели?

– Да. Вернее, мне так представляется. Я-то уж точно удивился, поскольку не ожидал от него ничего подобного, а ведь я как-никак его ближайший родственник. Даже наследник, если уж на то пошло.

Кьюбитт с удивлением на него посмотрел.

– Уж не хочешь ли ты мне сказать, – пробормотал он, – что ознакомился с завещанием Люка?

– Как ты догадался?

– Мой милый и дорогой Себ…

– Хорошо, хорошо. Признаю. Я разболтался и, похоже, проговорился. Ну а раз так, придется, видно, выложить тебе всю подноготную. Короче говоря, недавно Люк сообщил мне, что решил оставить нам с тобой все свои деньги.

– Боже мой!

– То-то же! А дело было так. Пару дней назад после вечернего спектакля я заехал к нему домой, обнаружил, что он просматривает какие-то официальные документы, и, понятное дело, по своей всегдашней привычке начал над ним подшучивать. И тогда он сказал мне буквально следующее: «Все равно ты узнаешь обо всем, когда придет время. Поэтому могу поставить тебя об этом в известность прямо сейчас». А потом сообщил мне о завещании.

– Чертовски щедро с его стороны, – пробормотал донельзя смущенный Кьюбитт, а секундой позже добавил: – Но лучше бы ты мне этого не говорил.

– Но почему, черт возьми?

– Даже не знаю… Признаться, мне всегда доставляло большое удовольствие сплетничать о Люке и подсмеиваться над его недостатками, но теперь… Получается, отныне он становится для меня кем-то вроде священной коровы. Впрочем, не будем заострять на этом внимание. Очень может быть, что он переживет нас обоих.

– Между прочим, он намного старше меня, – заметил Пэриш. – Не на двадцать лет, конечно, и я от всей души желаю ему прожить на этом свете как можно дольше, но если подумать…

– Не переусердствуй с фантастическими предположениями, Себ, – остановил его Кьюбитт. – В любом случае Люк проживет больше меня. Он здоров и силен как лошадь, чего никто не может сказать обо мне. Так что наследство, скорее всего, получишь лишь ты один.