Блондинка в озере. Сестричка. Долгое прощание. Обратный ход - Реймонд Чандлер

— Такое может быть только в Голливуде.

Бэллоу четко повернулся кругом и взглянул на меня.

— Прощу прощения?

— Человек явно в своем уме прогуливается по комнате с тросточкой.

Он кивнул.

— Я перенял это у одного продюсера с МГМ. Замечательный парень. Во всяком случае, так мне говорили. — Он остановился и ткнул тростью в мою сторону. — Бросьте меня смешить, мистер Марлоу. Вас же видно насквозь. Вы хотите с моей помощью выкрутиться из неприятностей.

— Доля истины в этом есть. Но мои неприятности — пустяк по сравнению с теми, в которых оказалась бы ваша клиентка, если б я не сделал того, что навлекло на меня эти мои неприятности.

Бэллоу замер. Потом отшвырнул тросточку, подошел к шкафчику со спиртным и распахнул обе дверцы. Налил какого-то напитка в пузатые рюмки. Поднес одну мне. Потом вернулся и взял свою. Сел на кушетку.

— Арманьяк. Если б вы знали меня, то оценили бы эту любезность. Напитка этого сейчас не достать. Большую часть его растащили немцы. Остальное досталось нашим военачальникам. Ваше здоровье.

Он поднял рюмку, вдохнул аромат и отпил крошечный глоточек. Я проглотил свою одним духом. Напиток походил на хороший французский коньяк.

Бэллоу даже возмутился.

— Господи, этот напиток нужно смаковать, а не глотать.

— А я глотаю. Прошу прощения. Она также сказала вам, что если кто-нибудь не заткнет мне рот, у нее будет уйма неприятностей.

Бэллоу кивнул.

— Она предложила, каким образом это сделать?

— У меня создалось впечатление, что она предпочитает какое-нибудь сильно действующее средство. Поэтому я использовал сочетание угрозы с подкупом. Тут неподалеку есть организация, которая специализируется на защите людей из мира кино. Видимо, напугать вас не удалось, а сумма оказалась недостаточной.

— Напугать — напугали. Я чуть не разрядил в эту парочку свой «люгер».

Наркоман с пистолетом ведет свою игру блестяще. Что касается денег, дело тут не в сумме, а в том, как их мне предложили.

Бэллоу отхлебнул еще один глоток арманьяка и указал на лежавшую перед ним разрезанную фотографию.

— Мы дошли до того, как вы понесли этот снимок в полицию. Что дальше?

— До этого мы еще не дошли. Пока мы дошли до того, почему она обратилась за помощью к вам, а не к своему дружку. Он подъехал, когда я уходил. У него был ключ от ее квартиры.

— Видимо, просто не захотела обращаться к нему. — Бэллоу нахмурился и уставился в свою рюмку.

— Ваше предположение мне очень нравится, — сказал я. — Но понравилось бы еще больше, не будь у этого человека ключа.

Бэллоу поднял на меня несколько опечаленный взгляд.

— И мне тоже. И всем нам. Однако в актерской среде всегда царили свободные нравы. Если эти люди не живут интенсивной, довольно беспорядочной жизнью, если их не обуревают чувства — они не смогут схватывать эти чувства на лету и-запечатлевать на пленке или переносить на сцену.

— Речь не о ее любовных делах, — сказал я. — Но не обязательно делить ложе с преступником.

— Доказательств, что он преступник, нет, Марлоу.

Я указал на фотографию.

— Человек, сделавший этот снимок, бесследно исчез. Возможно, убит. Двое людей, живущих по тому же адресу, убиты. Один незадолго до смерти пытался продать эти снимки. За ними-то она и отправилась в отель. И тот, кто его убил, — тоже. Ни она, ни убийца не нашли того, что им было нужно. Они не знали, где искать.

— А вы?

— Мне повезло. Я знал, что на голове у этого человека парик. Допустим, ничто на снимке не является уликой. Вы уверены в этом. Тогда зачем же тревожиться? Убиты двое, а может быть, трое людей. Она шла на огромный риск. Зачем? Ей был нужен этот снимок. Ради него стоило подвергаться огромному риску. Опять же, зачем? Здесь, на этом снимке, за обеденным столом в определенный день запечатлены двое людей. Причем в тот самый день, когда на Франклин-авеню был застрелен Моу Стейн и когда человек по имени Стилгрейв находился в тюрьме, поскольку фараонам донесли, что он кливлендский преступник по прозвищу Плакса Мойер. Так записано в тюремном журнале. Но фотография говорит, что он находился на воде. Поэтому становится ясно, кто он такой. И она это знает. И у него до сих пор есть ключ от ее квартиры.

Мы серьезно посмотрели друг на друга. Я сказал:

— Вам ведь очень не хочется, чтобы этот снимок попал к фараонам. При любом исходе дела они погубят ее. А потом уже не будет иметь значения, действительно ли Стилгрейв — это Плакса Мойер или нет, убил ли он Стейна лично или подослал к нему убийцу, специально оказался в тот день на воле или случайно получил отпуск из тюрьмы. Даже если его оправдают, все равно многие решат, что дело тут нечисто. А ее никто не оправдает. В глазах публики она станет любовницей гангстера. И, насколько это касается вашего предприятия, ее песенка будет окончательно спета.

Бэллоу помолчал, глядя на меня безо всякого выражения.

— А какую роль вы здесь отводите себе? — негромко спросил он.

— Это во многом зависит от вас, мистер Бэллоу.

— Что вам, собственно, нужно? — Голос его стал едким и злобным.

— То, чего я от нее добивался и не смог добиться. Нечто, дающее мне видимость права действовать в ее интересах до тех пор, пока не решу, что настал предел.

— Скрывая улики? — сдавленно спросил Бэллоу.

— Если только этот снимок является уликой. Выяснить это, не опорочив репутацию мисс Уэлд, фараоны не смогут. А я, наверно, смогу. Они и пытаться не станут; им это не нужно. Мне нужно.

— Зачем?

— Ну, скажем, таким образом я зарабатываю на жизнь. Возможно, есть и другие мотивы, но достаточно и одного.

— Какую вы за это хотите сумму?

— Ту, что вы послали вчера. Тогда я не взял денег. Теперь возьму. С документом, что вы нанимаете меня расследовать попытку шантажа одной из ваших клиенток.

Взяв свою рюмку, я подошел к письменному столу и поставил ее.

Нагнувшись, услышал негромкое жужжание. Обойдя вокруг стола, я открыл один из ящиков. С навесной полочки соскользнул маленький магнитофон. Мотор работал, с одной катушки на другую перематывалась тонкая стальная проволока.

Я поглядел на Бэллоу.

— Можете выключить и забрать катушку с собой, — сказал он. — Вы не должны винить меня за то, что я воспользовался им.

Я включил перемотку, катушки, набирая скорость, завертелись в обратную сторону, да так быстро, что я, в конце концов, уже не мог разглядеть проволоки, издающей высокий, ноющий звук, напоминающий визг двух дерущихся из-за шелковой тряпки гомиков. Когда вся проволока смоталась, аппарат выключился. Я взял катушку и сунул в карман.