Бог жесток - Сергей Белавкин

Письма отправлялись раз в три-четыре месяца, и по ним я прослеживал течение неизлечимой психической болезни. Зимой все было плохо и беспросветно, и Зоя Алексеевна с садистским злорадством предупреждала дочь, что намерена свести счеты с жизнью, подолгу рассуждая о способах самоубийства; зато к весне погода менялась, и вместе с оживающей природой к жизни возвращалась сама женщина — теперь на нее сходила высшая милость, душу переполняла любовь ко всем людям и божьим тварям.

Иногда писем не было по полгода и больше, но из последующих я узнавал, что Зоя Алексеевна находилась на принудительном излечении в больнице. Оставалось загадкой, как она при страшном диагнозе — шизофрения — умудрилась проработать в школе всю жизнь. Раскинув мозгами, я пришел к выводу, что многолетний педагогический стаж — также плод больного воображения женщины.

Под письмами лежала ретушированная фотооткрытка с изображением знаменитого киноактера, которым восхищались и в которого были влюблены тысячи советских девушек — красавиц, комсомолок и спортсменок. Мужественное, чуть удлиненное лицо с горящим орлиным взором и бронзовым загаром, кого-то неуловимо оно мне напоминало. На обратной стороне — выцветшая от времени надпись фиолетовыми чернилами:

На добрую долгую память моей лучшей институтской подруге Зоечке Стрелковой от Томочки Зайцевой.

Стершаяся дата, а чуть ниже приписка:

Не правда ли, он похож на К. Б.?

Я тупо смотрел в решительное лицо киноактера, вспоминая фильмы с его участием. А потом что-то сместилось в моем сознании, комната закружилась, мебель устроила гонки по вертикали, киногерой мстительно заблеял мне в лицо. Стены учудили танец множества животов, я, облапывая их, добрался до телефона. На нос прищепка, рот обмотан полотенцем. Плету какую-то чушь, пулеметная очередь благодарностей и извинений, спасибо, не за что, перезвоню попозже, зато теперь знаю, что нужный человек дома один и ничто не помешает нашему разговору.

Меня поглощает холодный мрачный подъезд, звук шагов гулко отдается под сводами потолка. Дребезг звонка напоминает работу машинки для сверления зубов. Зябко ежусь. Передергивает. У меня плохие зубы. Почти нет. Из-за этой работы. Сходить к дантисту. Белая крошка, сухость во рту, вязкая слюна, кровавые тампоны. Потом.

На этот раз в прихожей ярко горел свет. Застывшее напудренное лицо Тамары Ивановны поражало своей неестественной, безжизненной красотой. И я не мог прочитать по этому неживому лицу те чувства и мысли, что преследовали Белецкую: ни удивления, ни паники, ни раздражения.

— Догадываюсь, это вы звонили полчаса назад, — произнесла Тамара Ивановна, отодвигаясь в сторону. — Только к чему нужен был весь этот цирк, мы ведь уже взрослые серьезные люди? И никаких продолжений у нашей недавней беседы быть не может, я вам достаточно ясно дала это понять по телефону, когда вы звонили сюда в прошлый раз.

Ресницы и губы ее были подкрашены — легкий макияж, не способный исказить природную красоту, а лишь подчеркивающий ее, нарядное платье, туфли на каблуках — все это мне казалось неспроста.

— Вы куда-то уходите?

— Нет. Я жду. Жду Кешу. Иннокентия Георгиевича. Так уж сложилось, что в этот день, много-много лет назад, мы познакомились. Собираемся посидеть, вспомнить… Боюсь, что ваш визит сегодня тем более неуместен…

Он будет неуместен в любой другой день, подумал я, и все же лучше уйти сегодня, не портить им праздник. Зайти через день, два, три… Когда-нибудь… Или не заходить вовсе. Так я подумал, но сказал совсем другое:

— Я не займу много времени. Разрешите?

Женщина сделала еще один шаг, полностью освобождая проход.

— Вы поступаете некрасиво, действуя с такой навязчивостью, — покусывая губы, сказала Белецкая. — Это не делает вам чести, и когда-нибудь вы это поймете. Но в том, чтобы захлопывать дверь у человека перед носом, тоже нет ничего хорошего. Разувайтесь, проходите, сейчас я приготовлю кофе.

— Не беспокойтесь, Тамара Ивановна, — отказался я. — Прежде всего хочу представиться, правда уже в новом качестве. Меня действительно зовут Евгений Галкин, но я никогда не знал Лену Стрелкову. Я частный детектив, который расследует обстоятельства ее смерти.

Если Белецкая и побледнела, то за толстым слоем пудры это заметно не было.

— Вы специально выбрали сегодняшний день?.. — заикнулась она, но поспешно поправилась: — Нет, вы не могли это знать, продолжайте.

Мне предоставили еще один шанс откланяться и уйти, и я опять не воспользовался им. Неловко. Стыдно. Противно. Я стоял на своем.

Мы в гостиной. Тамара Ивановна сидит за круглым обеденным столом, по дубовой поверхности которого я двигаю в ее сторону ретушированную фотооткрытку.

— Узнаете, Тамара Ивановна? Это писали вы много-много лет назад. Я не ошибаюсь, ваша фамилия до замужества была Зайцева?

— Откуда вам известно? — Подрагивающие пальцы принимают открытку. — И как она попала к вам?

— Все по порядку, — начинаю я. — Где-то было везение, где-то мои домыслы, где-то чистая логика. Инициалы К. Б. Вы сами не раз при мне ласково называли своего мужа Кешей. А если представить, как он выглядел тридцать лет назад, то я соглашусь, что он мог быть похож на этого актера: такое же волевое выражение лица, такой же упрямый подбородок, такой же хищный разрез глаз.

Это не смазливый мальчик, а настоящий мужчина, и в такого легко влюбиться, пусть он даже старше на двадцать лет. Добавим форму, офицерские погоны, кем тогда был Иннокентий Георгиевич, майором или уже подполковником? А открытка эта из личных вещей Лены Стрелковой, и взяла она ее у матери, убегая из дома, и, узнав имя лучшей институтской подруги, нашла ту в городе. Как, каким образом, я пока не знаю, но уверен, что ваша встреча не была случайной.

Тамара Ивановна пристально смотрела на меня, глаза ее подернулись влагой. Ожил взгляд, ожило лицо, в уголках глаз и у кончиков губ проступили морщинки. Ни косметика, ни регулярный уход за кожей не могли скрыть настоящего возраста женщины. Все мы стареем, пересматриваем свои поступки и всю жизнь, и тайны прошлого, какими бы неприятными и горькими они ни были, не могут храниться вечно. И я понимал, что, даже будучи посвящен в эти чужие тайны, никогда не смогу предать их огласке.

— Даю слово, — сказал я.

— Не надо, — отвечала Тамара Ивановна. — Человеку можно верить или нет, и обещания здесь ничего не значат. Где-то в глубине души я чувствую, что вы порядочны, хотя методы ваши назвать такими, извините, нельзя. Но я совсем не понимаю, чего такого предосудительного вы усмотрели в моем знакомстве с Зоей, а в будущем — с ее дочерью. Все студенческие годы мы были очень близки, после окончания института… так уж получилось… общаться прекратили. Я лишь слышала, что Зоя уехала по распределению в деревню, родила там ребенка и в город уже не вернулась.

А я, едва получив диплом, вышла замуж за Кешу, да, статного сорокалетнего красавца офицера, и исколесила с ним полстраны. И вот спустя много лет, уже постоянно живя в этом городе, я случайно встретила на улице Зою.