Бог жесток - Сергей Белавкин

Я вошел не таясь и так же, в полный рост, стал подниматься по лестнице. Исступленный женский вопль, раздавшийся из моей квартиры, разорвал спокойную тишину раннего утра.

Я бросился наверх. Дверь квартиры оказалась распахнута настежь. Дальше — лишь сумасшедшее мельтешение кадров. Голый Семушка лежит поперек прихожей, безжизненная голова на пороге, кровь бьет фонтаном из артерии на шее, на затылке — маленькая, опаленная по краям дырка от контрольного выстрела. Валька Гуляева, тоже голая, но пока живая, последние секунды, мгновения, уже не кричит, а молча сползает по стене, потеряв сознание. Нет, я не вижу ее, это всего лишь отражение в зеркале, зато вижу спину убийцы, он передо мной, вытягивает руку с пистолетом, чтобы зачистить случайную девку. К стволу привинчен глушитель — работает профессионал. И тут же грохот выстрелов, и кровь на Валькином лице, на груди, на животе, и тяжелый удар тела об пол. Нет, кровь всего лишь на ее отражении в зеркале, и кровь эта из раскромсанной пулями шеи, из снесенного бритого затылка убийцы.

Я больше не смотрел ни на трупы, ни на приходящую в сознание Вальку. Прошел в комнату, достал бутылку водки, сделал несколько обжигающих глотков из горлышка, набрал номер милиции, произнес короткое: «Бойня!» — и назвал свой адрес. После следующей пары глотков меня взорвал хохот. «Обмен ролями, — пространно и безудержно весело философствовал я, давясь спиртным. — За какую такую «шнягу» мне пришлось тогда расплачиваться, Семушка? А за что расплатился ты? Правильно, соседушка, за мой длинный вездесущий нос и глупую деревянную башку. Теперь мы квиты, только твое место на кладбище, а мое…»

Кто-то с истеричным криком набросился на меня сзади, потянул за волосы, впился ногтями в лицо. Я потерял равновесие и грохнулся на пол.

— Глаза! Глаза! — вопил я, но супруга моего соседа обезумела.

— Убийца! — визжала она.

Для группы захвата, в этот момент ворвавшейся в квартиру, услышанного было достаточно. Женщину оттащили, а меня принялись молотить дубинками и ногами. Только как следует обработав, сцепили руки за спиной наручниками. Но этого я уже не помнил. Я отключился.

Включился. То ли сам по себе, то ли потому, что на меня вылили полный графин воды. Я по-прежнему лежал на полу, запястья затекли от стали браслетов. В комнате теперь было много народу, сотрудников и понятых. Начался спектакль, свидетелем и живым участником которого я был множество раз, вот только надеть на себя шкуру главного подозреваемого мне предстояло впервые.

Они выдвигали версии одну смехотворнее другой, и я бы хохотал до упаду, если бы мне было окончательно наплевать на чудом сохранившуюся к тридцати трем годам половину моих зубов. Наконец среди них находится один homo sapiens, который, рывком подняв меня на ноги и приперев за горло к стене двумя напряженными пальцами, шипит мне в лицо:

— Хватит комедию ломать, парень! Этот голый дохляк нам хорошо знаком. Мелкий воришка и торгаш марихуаной. Мы и не трогали его, потому что он нам время от времени постукивал на более авторитетных ребят. Если его вдруг раскололи и убрали, какого хрена он делал в твоей хибаре да еще с этой рыжей курвой? И где ошивался ты сам? А может… — И homo sapiens в звании капитана ударяет мне по губам изъятой у меня лицензией. — Это ты, ищейка, во что-то ввязался и подписал себе приговор, а вас элементарно попутали. Как тебе такое предположение?

Толковый опер, он мне нравится, лишь бы не задушил, переусердствовав.

— Мне на твою дерьмовую жизнь — тьфу, — продолжал капитан. — Только не хочется еще одного жмурика на своей территории. Так что у тебя один выход — сейчас мы едем в отдел, и ты чистосердечно признаешься, на кого ты в данный момент работаешь и за какие такие открытия тебе решили продырявить шкуру. А уж я постараюсь вытащить тебя из «мокрого» дела. Ведь это ты… — брезгливый кивок в сторону убитого киллера, — снес ему полбашки?

Я бросаю мимолетный взгляд на застреленного мной убийцу и едва сдерживаюсь от мучительного приступа рвоты. Убивать людей мне еще не приходилось, вот перешагнув через пару-тройку трупов, станет легче, может, даже буду получать моральное и физическое удовлетворение, дам лаконичное объявленьице в местную газетенку: «Услуги киллера. Дешево. Согласен за спасибо». Что за идиотские мысли лезут в голову, одергиваю я себя и судорожно сглатываю готовый вырваться на волю сытный ужин. Капитан, заметив мое критическое состояние, освобождает мою шею.

— Зеленый ты еще, парень, — говорит он вроде бы сочувственно. — Сам таким поначалу был, а теперь — тьфу. Жмуриков воспринимаю вполне адекватно, жизнь, она по-всякому повернуться может. Бывает и так.

Он еще и философ, ну и в компанию меня угораздило попасть!

— Могу я позвонить адвокату? — спрашиваю, несколько придя в себя.

— А ты и адвокатом обзавелся? — удивляется капитан насмешливо. — С кем буду иметь честь лобызаться?

— С Марком Абрамовичем Сандлером, — отвечаю с отчаянной дерзостью загнанного в угол.

— А что же не с Анатолием Федоровичем Кони?

Он не только философ, но и интеллектуал. И чего до сих пор засиделся в капитанах?

— Ну, звони, — великодушно разрешает опер, пропуская меня к телефону.

Находящиеся в комнате с интересом наблюдали за нашей пикировкой. Одна Валька Гуляева, все еще находясь в шоке, ничего не видела и не воспринимала. Я представил, как бы вытянулись лица сотрудников, если бы я действительно связался с Сандлером. На полпути к телефону я вдруг вспомнил не только о скованных за спиной руках, но и о том, что не позаботился о такой мелочи, по какому номеру в случае необходимости разыскать адвоката. А необходимость эта сейчас назрела как никогда. Я остановился посреди комнаты, слыша насмешки окруживших меня милиционеров.

— Лопухнулся ты, парень, — мягко поддел меня капитан, судя по всему самый здесь главный и опытный. — Для начала помаринуем тебя в одиночке, а если не начнешь рассказывать правду, отправим в камеру к зэкам. Заодно пустим слушок, что ты мент, годится?

Капитан был подтянут, широк в плечах, имел внешность истинного арийца и, говоря, улыбался одними губами, тонко, по-садистски. Теперь я его ненавидел, но от бессильной слепой ненависти толку было мало.

Несмотря на не прекращающий моросить дождь, наш тихий дворик ожил. Жильцы выбирались из своих обветшалых квартир и грудились у моего подъезда в ожидании занимательного зрелища. Любопытство трусливых, равнодушных мещан было удовлетворено в полной мере: сначала в черных мешках из подъезда вынесли два трупа, потом вывели Вальку, напоследок меня — в наручниках. Убедившись воочию в реальности кровавой драмы, одни стали усиленно креститься, другие оживленно давать интервью подъехавшим телевизионщикам, третьи потянулись домой — кто досыпать, кто собираться на работу, кто звонить знакомым в нетерпении рассказать, свидетелями какого «ужаса» они только что стали, кто продолжать любовные игрища, прерванные в самый ответственный момент происшествием более завораживающим, кто мариновать к зиме огурцы и помидоры. И реки текли. И жизнь продолжалась.