Счастливый доллар - Екатерина Лесина

– Клайд, меня ранили! Не могу стрелять! – закричал Джонс.

– Я тоже ранен. Отбивайся!

Потом они забрались в машину. Клайд сказал, что выезжать на шоссе нельзя, и попытался вырулить на холм. Но не справился, и машина угодила в канаву. Вытянуть ее было невозможно. И тогда Бонни сказала:

– Бежим.

Я вытащила Бака из машины. Обула его и завязала шнурки. Мои собственные сапоги оказались полны осколков, но вытряхивать их было некогда.

Я обхватила Бака за талию и попыталась догнать Бонни и Клайда. Бесполезно. Вскоре у Бака закружилась голова. Он обмяк, став невероятно тяжелым, и вдвоем мы рухнули на землю. Клайд, Бонни и Джонс убегали, продолжая отстреливаться. Я кричала, но они не остановились. Тогда я попыталась привести Бака в чувство. Но когда сознание вернулось к нему, он сказал:

– Малыш, брось меня. Ты сможешь спастись. А у меня уже нет сил идти.

Но разве могла я поступить так? Я усадила Бака и стала говорить, что никогда его не брошу, и пусть лучше мы вместе умрем.

– Малыш, – возразил Бак. – Иди… пожалуйста, иди. Я слишком сильно тебя люблю, чтоб позволить умереть.

Но как я могла бросить его? Мы встали вместе. И вместе же пошли. Очень медленно, отдыхая через каждые несколько шагов.

А на вершине холма я уложила Бака на траву, прикурила сигарету, одну на двоих, и стала думать, что делать дальше. Помощи ждать не приходилось, но шанс оставался – если добраться до пересохшего ручья и перейти, то…

Спуск был мучителен. Я тащила Бака, а он то бредил, то уговаривал бросить. Наконец, мы вышли на просеку, где увидели большое бревно, которое можно было бы использовать как укрытие. За ним мы и спрятались.

Не знаю, сколько времени мы просидели. Было очень холодно. Одежда промокла от росы и крови, мутило от голода и страха. И когда я почти провалилась в полусон-полуобморок, услышала чьи-то шаги…

– Вон они! – крикнул кто-то.

И на просеку вышло человек тридцать. Завидев нас, они закричали. Бак перевернулся на живот и попытался стрелять. Тотчас ответили. Понятия не имею, как вышло, что пули попали в Бака, не задев меня, – выстрелы из автоматов, ружей и винтовок разрезали наше бревно, словно пилой. Мы лежали на земле, крепко обняв друг дружку и твердя:

– Я люблю тебя… что бы ни случилось… я всегда буду тебя любить!

Внезапно мне пришло в голову, что Бака можно отправить в больницу – по крайней мере, он сможет умереть спокойно. В том, что он умрет, я не сомневалась, но не могла видеть, как пули рвут его в клочья.

– Папочка, – сказала я, – сейчас мы им сдадимся, и я отправлю тебя в больницу…

– Не сдавайся, Малыш! Тебя убьют, – возразил Бак. – Я еще могу отправить на тот свет двоих или троих…

– Нет! Не делай этого! Ради меня, пожалуйста, не убивай никого! Они нас все равно схватят. Они увидят, что ты не стреляешь, и перестанут палить. Мы еще можем, можем выкарабкаться!

И тогда Бак велел мне сдаться и сам отбросил пистолет. Мы снова сжали друг друга в объятиях, и я сказала Баку последние слова:

– Я тебя люблю!

И я поцеловала Бака на прощание. Я до сих пор помню тот поцелуй и вкус крови на губах.

Когда полицейские прекратили стрельбу, я встала во весь рост и подняла руки, крича, что сдаюсь. Я старалась встать между ними и Баком, но мне приказали отойти. Потом меня схватили и увели прочь. Прочь от Бака. Я со слезами умоляла их посадить меня в ту же машину, в которой поедет Бак, но мне этого не позволили.

Бака я увидела только в больнице. Он лежал на носилках, и доктор обрабатывал ему раны. В тот миг в душе моей вспыхнула надежда: а вдруг случится так, что Бак поправится? Ведь бывают же чудеса…

Мне позволили посидеть рядом с ним. Недолго, но это было больше, чем я могла рассчитывать.

Бак попросил меня не плакать, пообещав, что мы обязательно встретимся, но… вы уже знаете, мистер, верно? Мы не встретились. Он умер, а я – нет. И до сих пор не знаю, правильно ли я поступила, уговорив его сдаться. Быть может, следовало выбрать другой путь? Тот, который предпочли Бонни и Клайд?