Мадемуазель Синяя Борода - Лариса Соболева

– Иона Потапыч… Иона! – звала его Анисья.

– Чего тебе? – развернулся вполоборота Иона, нечаянно забывший о ней. Однообразная езда по городу отупляла, спасала только память, в которой он копался, ища ответ – кто держит пленницей Наташу и жива ли она.

– Кажись, карета та… Ну, что барышню увезла.

Иона напряг зрение, всматриваясь в длинную улицу, подернутую туманными сумерками. Темно-зеленая карета, которую тащила пара вороных красавцев, вывернула из-за угла справа, пересекла перекресток и шла впереди.

– Не ошибись, Анисья, – зачарованно глядя на карету, вымолвил Иона. – Та ли карета? По чему ты ее узнала?

– Окрас у ней особенный, – затараторила Анисья, встав за Ионой во весь рост. – Густой, одначе чистый. К тому ж ухожена карета, сам погляди. И на ей… звездочки золотые по краешкам. Иона Потапыч, та карета, та! Не сумлевайтесь!

Иона велел Анисье сесть и направил лошадь за каретой…

В тот промозглый ноябрьский вечер было очень поздно, когда помещица Гордеева с Ионой возвращались на квартиру, промерзшие, голодные и потрясенные нежданной смертью Мумина. Окончательно Иона добил Агриппину Юрьевну рассказом, как сам едва не стал жертвой тех же лошадей.

– Видать, пьяный правил, – предположила она.

– Ошибаешься, матушка, – возразил Иона. – Карета ехала по дороге, а уж засим возница направил лошадей прямо на меня. Да, было бы уместно думать, будто пьяные куролесят, кабы б не обстоятельство одно. В карете той видал я… Знаешь кого? Да не пугайся, не Владимира Ивановича, а воспитанника его – Поля… или Павла…

– Павла? – задумалась она. – Он велел кучеру на тебя ехать?

– Ну, не знаю, не знаю. То, что на Мумина наехали, в том нет моего сомнения. А хотели ли меня… не знаю. Только, Агриппина Юрьевна, карета, в которой Поль сидел, три дня нас преследовала. Я запомнил ее, вот те крест…

– Ничего не понимаю, – разволновалась помещица.

– Что тебе непонятно? Очень даже все понятно. Не желал воспитанник Владимира Ивановича, чтоб мы свиделись с Муминым, вот и переехал его. А теперь посчитай: смерть Лизы окутана тайной, внук твой едва не погиб… Опять же – как! Лизу лошадь сбросила, Никиту тоже сбросила. Лошади переехали Мумина, а он продал по доверенности твои имения. Ну и меня за малым не задавил. Что непонятно тебе?

– Фомка! – крикнула она кучеру. – К сыну моему поезжай!

– Слушаюсь, барыня, – отозвался тот.

– Чует мое сердце, не надобно ехать к нему, – пытался образумить помещицу Иона. – Неспроста Владимир Иванович прячется от нас, неспроста.

– Кончилось мое терпение, Иона, – говорила Агриппина Юрьевна. – Что же это получается? С Володькой повидаться не могу, а вкруг меня одна пустота образовалась. Своими глазами желаю видеть – болен он аль за нос нас водит.

Сколько ни дергал Иона шнур колокольчика у входа в знакомый дом, никто не вышел. Помещица приказала Фомке барабанить в дверь кулаками, пока ее не откроют. И вскоре, после того как грохот богатырских ударов кучера разнесся далеко окрест, послышался из-за двери брюзжащий женский голос:

– Кто тама? Чаво надобно?

– Отворяй! – зарычал Фомка. – Барыня Агриппина Юрьевна к сыну пожаловали.

За дверью послышались непонятные звуки, дверь со скрипом отворилась. Со свечой в руке в черном проеме застыла лоснящаяся рожа ключницы Улиты в исподнем и в шали, наброшенной на плечи. Фомка, заранее получив от барыни приказ, потеснил ее, Агриппина Юрьевна с Ионой вошли в дом под негромкое верещание Улиты:

– Да как смеете в дом чужой врываться? Слуг кликну…

Тут уж Агриппина Юрьевна не сдержалась, развернулась к ключнице и свирепо прошипела, наступая на бабу:

– Да ты кто такая, подлая твоя душа? Я в твой дом ворвалась али в дом сына? По кому такому праву ты распускаешь свой поганый язык?! Фомка! Научи мерзавку почтению!

А Фомке что – кулаком врезал по роже обнаглевшую ключницу, она захныкала, прося прощения. Помещица без торжества, а сердито проворчала:

– Так-то лучше. И запомни: вздумаешь перечить, лгать, козни строить, я с тебя шкуру спущу.