Кошки-мышки - Вера Каспари

Барклай поморщился.

– Вы любите ее, Джон. Мы с вами оба любим эту девочку. Я так обрадовался, увидев, что она в вас влюблена. Вы чистый, умный молодой человек, вы подаете большие надежды. Как думаете, почему я вас продвигаю? У вас великое будущее.

– Креветки, мистер Барклай. Я не ем креветок.

– Вы нужны Элеанор. Вы можете помочь ей, позаботиться о ней…

Тут я понял, что это не уловка. Барклай был серьезен. На лбу у него вздулись жилы, пот выступил крупными каплями, взгляд затуманился.

– Слушайте, мистер Барклай, давайте посмотрим на факты. Вы узнали, что Вильсон назначил Элеанор свидание, и вызвали ее к себе. Она пришла с пистолетом, который служил реквизитом на фотосъемке. Он не был заряжен, на студии не держат заряженного оружия. Даже если предположить, что она где-то добыла патроны, зачем ей это понадобилось? С чего вдруг ей могло прийти в голову убить его?

– Она была очень зла. В иррациональной ярости.

– Ну почему же иррациональной? Она взрослая женщина, и, хоть вы ей и отец, вряд ли она с пониманием относится к требованию отчитываться, где и с кем она ужинает. Что такого в этом Вильсоне? Вы явно что-то о нем знаете, раз так на него отреагировали.

– А вам она ничего о нем не говорила?

Тут меня прошиб пот. Я не ответил.

– Так я и думал. Она и от вас скрыла… Тяга к секретности у нее от матери. Я никогда не знал, что у нее в голове. – Барклай прикрыл глаза ладонью, словно перед ним в тенях промелькнуло нечто жуткое. – Вы же знаете, ее мать покончила с собой.

Я знал. Я читал вводную главу его книги.

– Мать была из семьи выродившихся аристократов, – хрипло подолжал Барклай. – Чувствительные. Скрытные. С годами она становится все больше и больше на них похожей. Я беспокоюсь.

Он утер пот со лба. Его голос выдавал затаенный страх яснее слов. Я подумал о жизненном кредо этого человека. Тайны – это гниющие язвы…

– Вы пытаетесь сказать, что, по-вашему, Вильсона застрелила Элеанор?

Углы его рта презрительно дернулись вниз, взгляд темных глаз стал жестким. Барклай содрогнулся от неприязни к Джону Майлзу Анселлу, бестактному кретину, задающему глупые вопросы. У меня повернулся язык прямо сказать то, к чему он пытался подвести тонкими намеками. Станет ли отец обвинять дочь в убийстве – если этого не потребует жестокая правда?

Барклай походил туда-сюда по кабинету, расправил плечи и вернулся ко мне. Атмосфера немного разрядилась. Теперь он смотрел на меня уже не с презрением, а с сочувствием, как на товарища по несчастью. Его рука легла на мое плечо, глаза искали понимания.

– Ей нужна любовь, Джон. Ее мать была бы сейчас жива, если бы я сумел помочь ей. Мы с вами вместе должны позаботиться о девочке…

Я сбросил с плеча тяжелую ладонь.

– Ваши доводы меня не убедили. Они бездоказательны. Элеанор слишком дорога мне, чтобы я поверил в ее причастность к чему-то подобному.

Речь вышла благородной, но неубедительной. Я не смог обмануть даже себя.

– Хорошо! – громыхнул Барклай. – Прекрасно, мой милый мальчик. Так держать. Именно это ей и необходимо – любовь, доверие и непоколебимая преданность.

– Мне нужны доказательства, – выпалил я. – Очень серьезные доказательства, чтобы я в такое поверил.

– Значит, вы не сделаете ничего, что могло бы ей повредить, – произнес Барклай с самой благодушной улыбкой. – Будете защищать ее всеми силами. Я могу доверить ее вам.

Он протянул мне руку. Я пожал ее. Ладонь у него была жесткая, сильная и сухая. Для Барклая рукопожатие значило победу надо мной, было символом того, что мы теперь будем плечом к плечу защищать Элеанор. Я же видел в этом пустой жест вроде страшных клятв на крови, которыми балуются мальчишки. Я отдернул руку. Барклай уронил свою и некоторое время стоял молча. Вид у него был измученный. Он словно боялся обернуться. Я тоже с опаской прислушался. Кроме его тяжелого дыхания, никаких звуков не было.

За окном совсем стемнело. В комнате пахло потом.

В своей пишущей машинке я обнаружил желтый листок. На нем Элеанор напечатала: