Та еще штучка! - Татьяна Луганцева

– Разве ж это беда? – осторожно поинтересовалась Анна.

– Когда жизнь прошла вне Родины? – пожала плечами Ариадна Львовна.

– Почему вы не внесли ни одного элемента русской культуры в ваш быт? – спросила Аня, и ей это действительно было интересно.

– Это не мой дом, а мужа. Ему ведь тоже пришлось несладко, когда он женился на русской, я не могла ничего менять в его уже сложившейся жизни. А после его смерти… я оставила всё как есть… Как дань моему спасению, нашей любви.

– Значит, вы, прожив здесь столько лет, не можете назвать этот дом своим? – сказала Анна.

– А ты бы что-то изменила?

– Я бы – да! Причем еще при муже, – честно ответила Аня.

– Мне нравится твоя прямота, – улыбнулась хозяйка. – Вот, смотри… это мой сын. – Она показала на фотографию субтильного юноши со светло-русыми волосами и грустными глазами.

– Отец Эрвина?

– Да, – подтвердила Ариадна Львовна, теребя нитку дорогого розового жемчуга на морщинистой шее. – Моя боль и главное разочарование в жизни. Что там Россия? Для каждой женщины весь мир сосредоточивается в ее ребенке. Я виновата в его судьбе. Мой сын был бесхарактерен, слаб здоровьем и очень раним, и он чувствовал мой излом. Уйдя в мир наркотиков, он оттуда не вернулся…

– Ужас…

– Верно, в какой-то момент срабатывает инстинкт самосохранения, и ты понимаешь: или ты умираешь, или живешь, перенеся смерть сына. Видит бог, это была для меня колоссальная потеря… Знаешь, Анна, я ни на секунду не пожалела, что в свое время не родила еще одного ребенка. Мол, один непутевый погиб, остался бы другой, ради кого можно было жить. Нет, я никого не хотела. Я бы просто не пережила еще один удар, если бы что-то случилось с моим вторым ребенком.

– Пожалуй, я вас понимаю…

– У тебя нет детей? – спросила Ариадна Львовна.

– Нет.

– Хотела?

– До последнего времени нет… А недавно задумалась, что одинока и ребенок – это то чудо, которого я лишена…

– Успеешь родить, ты еще молода.

– Но я рожу двоих, – твердо заявила Аня. – Я выдержу… Если что…

Ариадна Львовна улыбнулась и с озорством посмотрела на Анюту.

– Наверное, думаешь, что же надо от меня этой сумасшедшей старухе? Хочет влить русскую струю в австрийский дом с помощью невесты своего внука?

Анна ухмыльнулась, поняв, что, несмотря на возраст, этой женщине не грозит старческий маразм.

– Эрвин – то, ради чего я жила на этом свете, – пояснила Ариадна Львовна абсолютно серьезно. – Только я не сразу это поняла. После смерти сына, не оправдавшего моих ожиданий, я очерствела душой. Я взяла его ребенка из приюта, но делала все, чтобы к нему не привязаться и не полюбить. Я защищала себя и думала только о себе. Я не хотела больше никого терять. Что я только не делала с этим ребенком! Я словно проверяла его на прочность, сколько еще Эрвин может выдержать. И что поразительно, он выдержал! Ребенок, лишенный отца, матери, любви, детства, вырос полный любви к окружающим людям. Он у меня умничка. Эрвин ни разу не предъявил мне ни одной претензии, хотя очень даже мог. Представляешь, Аня, он понял меня, простил и любил все то время, когда я была куском льда! Вообще Эрвин – удивительный человек. Он и внешне и внутренне не похож на моего сына, больше взял от своей матери-итальянки, сгинувшей в наркотическом угаре вместе с моим мальчиком. А вообще, смешение кровей – австрийской, немецкой, русской, итальянской – сделало его незаурядным. А почему я хочу, чтобы он женился на русской женщине, так ответ прост. Внешность итальянца, выдержка австрийца, но характер у него чисто русский, вот так вот! Он будет счастлив только с русской женщиной. Я много сделала Эрвину плохого и хорошего, но это будет последним, что я сделаю, – заявила Ариадна Львовна таким тоном, что Анна ей поверила без оговорок. – Он жил вне семьи, это я привила Эрвину такую модель существования, и я попытаюсь это исправить, – добавила она.

– И долго вас ждать, дамы? – раздался голос Марата откуда-то снизу.

– Идем! – спохватилась старушка и, опираясь на руку Анны, пошла к лестнице.

– Представляю вам, дамы и господа, Анну – знакомую моего внука из России, – громко произнесла Ариадна Львовна. – Простите за задержку, мы пудрили носики.

Аня выдавила из себя подобие улыбки и замерла. Прямо на нее смотрела девушка, словно сошедшая с полотна Рафаэля «Рождение Венеры». Стройная, с чистой, нежной кожей, словно из дорогого фарфора. Огромные прозрачные глаза цвета родниковой воды, светлые вьющиеся волосы, мягко струящиеся по плечам и достигавшие тонкой талии. Прелестное лицо с губами самой зовущей формы, стройные ноги с тонкими лодыжками и изящные кисти рук.

– Инга, – представилась девушка с легким акцентом, тоже весьма внимательно рассматривая Аню.

Анна только кивнула в ответ, так как, слегка ошалев, забыла, как ее зовут. Спасибо Ариадне Львовне – она ее представила. Рядом с Ингой, внешность которой била все рекорды, сидели Эрвин, Марат, молодая женщина с пышными формами и девушка с двумя маленькими ярко-рыжими хвостиками, чем-то напоминавшая чертика из табакерки.

– Сильвия, – сказала полная женщина с сильным акцентом, от чего сразу стало понятно, что она не русская.

– Моя медсестра, – пояснила Ариадна Львовна. – Что бы я без нее делала? – задала она риторический вопрос. – Долгое время она и сиделка, и друг, и член семьи. А вот эта рыженькая бестия – мой биограф. Человечек весьма профессиональный, журналистка, которая помогает мне писать книгу о судьбе эмигрантов и заодно терпит все мои капризы и чудачества. Зовут эту героическую девушку, которая даже выучила русский язык, Остерия.

Рыжая журналистка рассмеялась.

– Я брала уроки у Ариадны Львовны и счастлива этим. Русский язык как труден, так и замечателен. Ваша страна огромна.

– Да, это так… – каким-то пластмассовым тоном ответила Анна.

Пол в столовой был выложен плиткой под старинный камень желто-бирюзового цвета, стены покрашены в тон пола, а вот над потолком рабочие, вернее настоящие художники, изрядно попотели. Он был расписан мелкими трудоемкими фресками, как в Ватикане. Огромная круглая люстра из черной стали с белыми выпуклыми плафонами под старину как нельзя лучше подходила к этой столовой.

Эрвин встал и, проявляя чудеса галантности, помог сесть на стул бабушке, а затем и Анне. Его лицо при этом было абсолютно бесстрастным. Точнее, оно оставалось бесстрастным, пока он не смотрел на Ингу, а при взгляде на нее в его глазах появлялась безграничная нежность, забота и, как показалось Анне, любовь. У нее всё поплыло перед глазами.

«За кого он меня принимает? Зачем привез меня сюда? Играть роль глупой русской непорочной девы, пока он сохнет от страсти к этой красотке? Аня, возьми себя в руки! Что это со мной?! Неужели я ревную?! Какая глупость! Такие низменные чувства не для меня. Этого не может быть! Вернее, только этого мне и не хватало! Я его знать не знаю, как я могу испытывать такую ревность?» Эти мысли со скоростью света проносились в голове Анны.