Меч Немезиды - Данил Корецкий

Трое пассажиров из девятнадцатого вагона собрались в тамбуре, шепчутся, ходят туда-сюда, мелькают в темных окнах их отражения, застывшие лица, тяжелые шаги — бум, бум — по стальному полу. Скрипит дверь в соседний вагон, дует холодным табачным перегаром. Что им здесь надо? Что забыли эти трое?

Из перехода, вместе с лязгом и грохотом выскакивает небольшого роста человек.

— Нажрались уже, разошлись, только Козырь в девятом продолжает, — сбивчиво говорит он. — Да, чуть не забыл: в четвертом какие-то мутные… Я им когда предлагал местами меняться, один так глянул, что я чуть не уссался… В пятом — тоже не простые… Тертые, бывалые, сразу видно. Наверное, его прикрытие! А может, другая братва…

— Не заморачивайся, валим всех! — говорит самый высокий, с крючкообразным носом и пронзительными черными глазами. — Кто мутный, кто нет, пусть черти разбираются!

Достающий едва ему до груди низкорослый кивает и исчезает в грохочущем переходе. Железная дверь, лязгнув, отрезает яростный стук колес.

В тамбуре иней покрыл пластиковые панели, на полу под дверями белые наметы. Здесь снова ощущаешь движение. Гремят колеса, отсчитывая рельсовые стыки, лязгают автосцепки под переходами между вагонов. Здесь чудятся голоса. Кто-то кричит. Смеется. Зовет на помощь. Нет, просто кажется…

— Пошли! Вначале связь и щиток! — командует высокий, и они ныряют в холодный, гремящий и лязгающий переход. То, что им нужно, находится в служебном купе, запертом изнутри, но это никого не смущает.

Людочка начала задремывать в неудобной позе, прижатая к стене волосатой спиной проводника Жени. Что-то такое ей начало даже сниться. Да, автосцепки, их металлический звук… Вот и они с Женей, как два вагона — 18-й и 19-й, сцеплены друг с другом на время рейса. У нее ведь жених в Москве, хороший парень, и чего, спрашивается, она связалась с этим Женей? Что в нем такого? Да ничего. Да просто так. Сблизились, прижались друг к другу, лязгнул металлический замок, теперь несутся дальше неизвестно куда.

А Женя все придвигается к ней своей спиной, вдавливает в стену, закрыл ей нос, закрыл ей рот своей спинищей волосатой, не вздохнуть. Вот мужики, вот сво…

— Да отодвинься ты! — тужится проговорить она. И не может.

Открывает глаза: нету Жени. Лицо перед ней, незнакомое страшное лицо в полумраке купе. Смотрит на Людочку… Одной рукой душит ее, больно сжав горстью лицо, второй придерживает трепыхающиеся, взлетающие руки. Людочка и рада бы закричать, да не может. Какой сон дурацкий. Проснуться, проснуться скорее!..

Не получается. Людочка от ужаса взбрыкнула сильнее обычного, и тому, кто склонился над ней, видно, надоело возиться. Крутнул белокурую голову с кудряшками, словно закисшую крышку на банке. Послышался тихий хруст — и упали руки.

— Во сука, — послышался слегка запыхавшийся голос. — Чтоб я когда-нибудь еще на бабу подписался…

— Бабы что кошки. Живучие… — ответил ему в темноте другой голос. — Тащи ее следом, Жердь. И по-быстрому, время идет.

Проводник Женя отчаянно вырывался, но поделать ничего не мог. Его, голого, в одних трусах, уже волокли волосатой спиной по холодному полу — в тамбур, к распахнутой наружной двери, за которой кружилась январская метель. Стукнуло разгоряченное тело о застывший металл, повисло над бездной. Ствол восьмизарядного «Моссберга» воткнулся в распахнутый криком рот, гром выстрела приглушили грохочущие колеса, а ветер разорвал на куски и развеял в бесконечном пространстве. Проводник восемнадцатого вагона Женя навсегда опрокинулся во тьму.

— Щас, погоди, Шнур, не закрывай, — пыхтит сзади Жердь. Он волочет за талию голую Людочку. Тело проводницы еще теплое, но шея неестественно вывернута, голова лежит на спине.

— Так шевелись, холодно же!

— А что, не шевелюсь?! Что мне, ламбаду еще танцевать с этой кошелкой?

— Почему «кошелка»? Хорошая телка. Жалко, времени нет… — бурчит Шнур и прижимается к холодной, дрожащей стене.

Жердь протискивается мимо, с усилием проволакивает перед собой безжизненное тело, отворачивается, чтобы не соприкоснуться с мертвым лицом.

— Это не ламбада, это последнее танго в Париже! — гогочет Шнур.

Недовольный Жердь заканчивает танец и с силой выпихивает партнершу в темный дверной проем. Шнур торопится, захлопывает дверь, он замерз.

— Бр-р-р! Сейчас бы накатить стаканчик!

— Я тебе накачу! Хватит, что те накатили. Прихлопывая себя руками по бедрам, как пингвины, они коротким ломиком блокируют дверь, ведущую в переход, и возвращаются в служебное купе, где ждет Харли. У него почти все готово: электрощиток открыт, отключена автономная линия «Тревога», по которой проводники в экстренных случаях связываются с начальником состава и дежурным милиционером. На смятой постели лежат два расчехленных «Кедра» с глушителями и охотничье ружье «Моссберг» двенадцатого калибра.

Сейчас все закончится. Козырь и его подручные пьяны, к тому же не ожидают нападения, а следовательно, и не смогут защититься. Дядя разработал понятный план: тщательно приготовиться, перебить всю его шоблу и выпрыгнуть на ходу. Хер кто найдет!

Жердь берет один из автоматов, приподнимает воротник куртки, говорит в скрытый микрофон:

— Готово.

Это слово слышут и бойцы «Меча Немезиды». У них почти такие же передатчики, только лучше. А в боевых шлемах — автоматически включающиеся инфракрасные очки.

Жердь переводит дух, как перед прыжком в ледяную воду, и говорит Харли:

— Отрубай.

Тот указательным пальцем нажимает тумблер, обесточивая вагон.

Гаснет свет, зато включаются лампочки аварийного освещения, но они еле тлеют.

— Черт! — вскидывается Харли и лезет сиять в электрощиток. — Где же тут аварийка?!

— Не мельтеши, — спокойно говорит Жердь. — Пошли.

Они быстро рассредотачиваются вдоль закрытых дверей, к ним присоединяются Муравей и Тунгус с короткими автоматами.

Глаза быстро привыкли к полумраку. Видно, как из последнего, десятого, купе показываются две фигуры: Караваев и Захар. Шнур, поигрывая увесистым «Моссбергом», по-кошачьи бежит к ним.

— Эй, я не понял! — раздается пьяный выкрик из конца вагона. — Кто там свет гасит?! Щас выйду и бошки всем откручу!

— В натуре, оборзели! — поддерживает его второй, такой же пьяный голос. — Пойди, Волкодав, разберись с ними!

Дверь девятого купе, где еще продолжается позднее застолье, с треском откатывается в сторону, и на пороге появляется разъяренный Умный. В правой руке он держит почти пустую бутылку водки, а в левой — пистолет.

— Ну, какая козлина кайф ломает! — с искренним возмущением орет он. И видит прямо перед собой Захара и Караваева, которые спешно достают оружие.

— Ах вы, падлы! — Умный роняет бутылку и стреляет в Караваева с левой. Но пуля пролетает мимо и ранит Захара в руку. Дядя приседает, стреляет в ответ, Умный влетает обратно в купе, захлопывает дверь.