Разрешение на жизнь - Михаил Климман

Когда-то Лена объяснила ему, что банальность – это то, что может сказать любой, и он с этим был, да и сейчас остался, абсолютно согласен. Но, похоже, все истинное – банально, потому что у меня болит, меня радует и страшит то же самое, что и тебя, и его, и тысячи, миллионы других людей и кричим, плачем и смеемся мы все, в общем, одинаково, то есть – банально.

– О чем задумался, легонант? – Лена подвинула к нему вазочку с сахаром.

– Хочу сегодня съездить к Насте в больницу, и даже если «Отелло» там, все равно зайду с ней поговорить.

Лена подняла глаза к тому месту над его головой, где был телевизор. Звук был выключен, а если передавали что-нибудь интересное, пульт был под рукой.

– Смотри-ка, Набоков, – сказала она, беря пульт.

– В Берлине Владимир, – послышался голос из динамика, – зарабатывал уроками тенниса, французского и английского языка, а также снимался в массовых сценах в кино. Да-да, вы не ошиблись, вот тот второй справа в глубине с кружкой пива, действительно, крупнейший русский писатель двадцатого века Владимир Владимирович Набоков.

Звук исчез так же внезапно, как и появился. Нет, не исчез, а просто уменьшился до минимума. Передача явно не закончилась. Дорин поднял голову и посмотрел на жену. Она, держа в руках пульт, смотрела в стену широко открытыми глазами.

– Что случилось? – встревожился Андрей.

– Ты знаешь, я, кажется, поняла, что мне казалось все время таким знакомым в этой шахматно-энтомологической истории, – сказала Лена, медленно переводя на Дорина сомнамбулический взгляд. – Все очень просто: шахматы и бабочки – это две, кроме собственно писательства, главные страсти крупнейшего русского писателя двадцатого века…

– Шахматы и бабочки, – вполголоса вторил ей телевизор, – всегда были в кругу интересов Набокова. Он неплохо играл, еще лучше составлял и решал задачи, то есть был известным шахматным композитором. В 1971 году он даже опубликовал книгу «Poems and Problems», где под одной обложкой были собраны сочиненные им стихи и шахматные задачи. Бабочками он также занимался не как дилетант, а был серьезным исследователем-энтомологом, автором ряда научных статей, открывшим и описавшим несколько новых видов Lepidopteria. «Мои наслаждения, – сказал он в одном интервью, – самые острые из ведомых человеку: писательство и ловля бабочек». Сейчас на экране вы видите фотографию одной из этих лепидоптерий, открытых и описанных Владимиром Владимировичем.

Лена уронила чашку, которую несла к посудомойке.

– Смотри, – позвала она Дорина.

На экране была хорошо видна черная бабочка с красной каймой по краям крыльев. Белый орнамент по черному вполне можно было принять за шахматного ферзя.

– Что я тебе говорила?

– Как видите, в этом фантастическом по красоте насекомом совпали две страсти Набокова. Но здесь у Владимира Владимировича возникла еще одна проблема. Правильно было бы назвать эту бабочку – шахматная или ферзевая, но, как известно, в латинском языке слов «шахматы» и «ферзь» не существует, не были еще в то время, когда создавался язык, шахматы известны в Европе. А когда стали известны – язык уже умер. А новообразования типа Scarci Владимир Владимирович не признавал, считал чем-то вроде пластмассовых цветов. Но Набоков – литератор и мастер шахматных задач – нашел изящное решение. Он назвал свою бабочку Vanessa reginam gerens, в переводе – бабочка, носящая королеву.