Воздушный стрелок - Клаус Фритцше

Справедливость, это весьма относительное понятие. Что касается справедливости, то суть ее определяет в обществе та группа людей, которая располагает монополией власти или формирующими мнение общества средствами массовой информации.

К примеру, Сталин и его соратники считали совершенно справедливым то, что для содействия строительству социализма и коммунизма нужно сажать в тюрьму своих соотечественников и приговаривать их к смерти только потому, что они относились к определенной прослойке общества, или не были согласны с методами осуществления власти. «Великие» государственные мужи пропагандировали за справедливое то, что миллионы людей убивали друг друга, чтобы добиться осуществления политических или экономических запросов небольшой группы власть предержащих. Примеров этого можно привести массу.

Понятие «справедливое наказание» существует только в теории, т. к. судья, руководствуясь определенными рамками, сам определяет степень виновности, что многие другие считают несправедливым.

Управлять группами или массами людей невозможно, если рассматривать претензии каждого индивидуума на соблюдение вождем всеобще признанных «высших» принципов справедливости. Ввиду того, что справедливость такая относительная, то каждый руководитель или правитель должен отдавать себе отчет в том, что, несмотря на его заботу о справедливости, определенный процент управляемых неизбежно будет обвинять его в несправедливости. Поэтому, исходя из этого опыта, а также из-за моей особой впечатлительности в вопросах справедливости, я в течение всей моей профессиональной деятельности, начавшейся после плена, всегда и с успехом стремился вместо принятия на себя обязанностей заведующего, оставаться единоличным работником.

Историография и правда — это враждебные друг другу понятия. Если не считать того, что «абсолютной правде» трудно дать определение, ее со дня изобретения шрифта находят в историографии только для изображения выбранных фактов. Свидетельство ою одном и том же историческом процессе всегда оказывается под влиянием постановки цели сильными мира сего, от которых экономически зависит писарь истории.

Экстремальных форм допускает выше изложенное противоречие, если история пишется по заданию авторитарных правителей. У Гитлера больше не оставалось времени, распорядиться написать историю периода своего правления. А вот у Сталина и его последователей оно было. Так дважды был написан «Краткий курс истории ВКП(б)», соответственно по ходу ликвидации ведущих лидеров партии.

Советская версия «Истории Великой Отечественной Войны» была тщательно очищена редакторами политбюро от любых негативов. Об этом заинтересованный читатель стал узнавать с момента ликвидации советского строя. Эти знания черпались и из многих воспоминаний свидетелей, среди которых особое место заняла работа «Война и мы» издательства «Яуза».

Уважение к людям других рас, цвета кожи и национальности. Будучи верным членом Гитлерюгенда, во мне уже тогда стали появляться сомнения по поводу правоты обособления немецкого народа над другими. Развитое национал-социализмом учение о «неполноценности славянских народов» и ненависть ко всему еврейскому, я не воспринимал. Я желал завязывать знакомства с людьми и других народов, чему свидетельством является учебник русского языка, который я взял с собой на фронт.

За 6 лет плена я познакомился со множеством советских людей русской и других национальностей. Благодаря этому я еще больше убедился в том, что все народные группы одинаково ценны, и что в каждой из них имеется одинаковый процент святых и негодяев.

Это мое убеждение не изменилось и за 60 лет моей жизни после плена. Это касается и моих симпатий к русским людям.

Трудно поверить, но это множество раз подтвержденный факт, что такая симпатия могла возникать при тяжелейших жизненных условиях в советских лагерях. Похожий случай я видел несколько лет назад в одной из передач немецкого телевидения. Две немецкие женщины и один мужчина, которые провели в лагерях Воркуты каждый по 10 лет, посещали с бригадой кинооператоров места своего заточения. И тут мужчина сказал в камеру следующее: «Здесь я вкалывал десять лет при тяжелейших условиях, но несмотря на это я чувствую какую-то тоску по России».

Я его прекрасно понимаю.