Прорвать Блокаду! Адские Высоты - Алексей Ивакин

Вика подошла к ругающемуся человеку в шинели и дернула того за рукав.

– Тебе что? Кто ее сюда пустил? – опять заругался дядька.

– Мне бы маму похоронить, – тусклым голосом ответила Вика.

– Дура, что ли? – рявкнул на нее дядька.

– Я – Вика! Мне бы маму похоронить!

– У всех мамы! Иди ко входу, там оставляй!

Вместо ответа Вика села на снег. Никуда она не пойдет. Пока маму не похоронит.

Дядька опять выругался, на этот раз нецензурно.

– Заберите у нее труп и оприходуйте со всеми.

Несколько человек шагнули в сторону девочки.

Тогда она обняла маму, всем видом показывая, что не отдаст последнее дорогое, что у нее пока есть.

– Не дам!

Кто-то ее осторожно взял за руки и оттащил от санок. Она заплакала.

Маму отвязали от санок и белым столбиком положили в штабель. Только теперь Вика поняла, что это не дрова, нет.

Это – люди.

Двухметровая в высоту, бесконечная в длину поленница людей. Ругливый дядька схватил ее за локоть и потащил куда-то.

– Смотри!

Сквозь лед слез она увидела гигантский ров, наполовину заполненный людьми. Здесь были разные. Завернутые, как мама, в простыни, голые без всего, как в бане, вытянутые и скрюченные, молодые и старые, мужчины и женщины. С одного края лежали обрубки и осколки людей – мешанина из рук, ног, голов и туловищ.

Прямо под ногами.

Вытянутая, белая до голубой прозрачности чья-то рука тянулась к Вике, словно пытаясь выбраться из котлована. Словно пытаясь вернуться к жизни. Словно крича ей, ругачему дядьке, Сидорчуку, мальчику с набережной, дяде Марату, Юте – всем! – мы еще живы! Мы еще здесь!

Но бойцы, один за другим, постепенно складывали тела в штабели, а из других штабелей в длинную яму, над которой замер, подняв руку с ковшом, экскаватор, похожий на древнего динозавра.

– Здесь мы твою маму похороним. Документы на нее есть?

Вика помотала головой. Она совсем забыла, что человеку нужны документы даже после смерти.

– А зовут как?

Вика ответила.

– Петрович! Запиши! А ты… Домой иди, девочка. Иди домой.

И опять матерно заругался на кого-то.

Почему-то Вике захотелось прыгнуть в эту яму и лечь там, прижавшись телом к телам ленинградцев, умерших, но живых, тамошних, но здешних, уснувших, но…

Но ее толкнули, сунули в руки веревочку от санок, как-то внезапно полегчавших, и отправили домой.

Она шла между длинных людских штабелей, и каждый шаг ее слабел. Обледенелые лица мертвых людей смотрели на нее со всех сторон. Они тянули к ней руки. Пытались выбраться, высовывая голые пятки, на которых не таял снег.

Она не могла отсюда уйти. Она чувствовала, что ее место здесь. Словно эти штабеля, ее мама, та рука – вцепились в нее и не давали уйти.

Когда она вышла к сортировочной яме, вдруг поняла, что не спросила у ругливого, где похоронят маму. Как она ее будет искать здесь? Куда она будет приходить? Почему она жива, когда все мертвы?

Вика бросила санки прямо на дороге и пошаркала обратно.

Но дойти не смогла.

Просто упала на снег, вытянув руки вперед, словно боец в атаке.

Она просто тянулась к маме.