Великое зло - М. Дж. Роуз

Ни о чем нельзя думать. Он должен сделать самое страшное, что только можно представить. На благо племени. Принести в жертву сына. И пусть от его собственной жизни тоже ничего не останется, неважно: все равно будущего у него теперь нет. Он выполнит долг, но влачить жалкое существование… зачем?

Друид достал из кармана своего парадного одеяния удавку и обернул ее вокруг шеи сына. Во имя ваше, духи! Затянул. Во славу богов! Затянул. Ради благополучия племени, ради процветания народа, ради нашего общего будущего. Затянул.

Чья кровь на камнях? Матери? Сына? А он целехонек. У его ног тек ручей крови; она красила пальцы в алое, была теплой, скользкой и липкой. Он не позволял себе помнить о том, что здесь его сын. Боги, это жертва для вас!

Овейн поднял Бриса, отнес к священной купели и опустил в воду. Вода тут же потемнела от крови. Сын не шевелился, не боролся за глоток воздуха, не пытался вздохнуть. Но Овейн продолжал держать его тело под водой. Еще и еще. Обряд требовалось проводить в определенном, жестко установленном порядке. Тройная смерть. Чистая смерть. Почетная смерть. Хотя бы это он может сделать для своего сына.

Он не слышал тихих крадущихся шагов Гвенор. Не ощутил ее приближения, покуда она не накинулась на него сзади, как дикий зверь, расцарапывая спину, плюясь. Проклиная.

Гвенор яростно бросалась на него снова и снова. Овейн не ослабил хватку и продолжал держать Бриса в купели. Он не мог сейчас прервать священнодействие. Он должен был довести его до конца. Завершить.

Старейшины оттащили обезумевшую женщину, и Овейн остался один на один с жертвой.

Убедившись, что жизненная энергия сына иссякла, он достал мертвое тело из купели, взял на руки, вынес из святилища и направился в пещеру на берегу – к месту последнего упокоения. Он нес тело сына и, не останавливаясь, шептал его имя. Брис будет погребен в самом сокровенном месте острова, там, где хоронят только жрецов.

Этот путь верховный жрец племени должен был проделать в одиночку. Но Овейн больше не ощущал себя жрецом. Бремя оказалось слишком велико.

Он уложил сына у входа в пещеру и зажег первую свечу, а потом, проходя по коридору, остальные. Запалил пламя на погребальных кострах, которые сам приготовил еще вчера. Все они были частью ритуального погребения. Шесть костров, сложенных из высушенных веток орешника, стеблей шалфея, омелы и кусочков золотистых камней – сокровища, которым обладало племя.

Пламя бушевало, очищая воздух и наполняя его ароматом. Овейн приготовил все для приема жертвы и внес сына во внутреннее святилище. Возложил Бриса на священный очаг. Поджег от свечи сноп сухих колосьев пшеницы и поднес язычок пламени к растопке из орешника.

Огонь зашипел. Сильнее запахло горящим деревом, шалфеем, омелой и сладким ароматом золотистых камней.

И здесь, в пещере, стены которой давили на него теперь, как стены узилища, он в последний раз поднял тело сына – и водрузил его на костер. И когда первый оранжевый язычок лизнул кожу мальчика, Овейн закричал.

Обычай не требовал от него дольше оставаться в пещере. Он остался. Последняя почесть сыну. Он стоял на страже у костра, вдыхая сладковатый ужасный запах. Он смотрел, как его чудесного ребенка поедает жестокий бог огня.

Второй раз за сегодняшний день Овейн не услышал появления Гвенор. Он был захвачен врасплох и, когда она вошла в помещение, не успел ничего предпринять. А потом стало поздно.

Не видя мужа, молча, безучастно, будто погружаясь в море в ласковый теплый денек, Гвенор шагнула в огонь, который пожирал ее ребенка, и взяла сына на руки.

Сначала загорелись ее волосы, ее прекрасные волосы. Они слепящим ореолом окружали голову, ярко пылая во тьме.

Овейн спрятал лицо в ладонях, не в силах кричать. Он пытался убедить себя, что это не конец. Души возродятся; однажды они снова найдут друг друга, и там, в следующей жизни, расплатятся за ошибки этой.

На следующий день за ним пришли старейшины, но он остался в пещере. Он не спал, не ел. Двадцать долгих дней, до того, как остановилось сердце, Овейн провел у погребального костра, оплакивая жену и сына, прошлое и настоящее, страшась того, что случится в будущем с его душой. И с душами погубленных им близких.