Великое зло - М. Дж. Роуз

Нет, Виктор, это не вздор. Нет. Ты искал древних истин – и я открыл их тебе. Теперь давай завершим начатое ранее. Освободи это дитя и верни свое.

Первый раз он употребил имя, данное мне при крещении, и произнес его так нежно и с таким состраданием, что я почувствовал себя малюткой на коленях у матери. Мой отец воевал, и матушка подозвала меня и сказала, что должна сообщить мне что-то очень-очень плохое.

Папочка ранен? Захвачен в плен?

Мне, вероятно, было в ту пору четыре или пять лет. Я начал плакать. Мама подхватила меня и, прижав к себе, усадила на колени. Она меня утешала, и рядом с ней все страхи мира были нипочем! От нее пахло лимоном и сахаром, кислым и сладким. Я помнил, как точно так же обнимал маленькую Дидин, закрывая ее от всех невзгод. И сейчас, в этом древнем святилище, Призрак предложил мне такое же утешение. Его слова были как руки матери. И запах был тот же: кислый и сладкий, лимон и сахар…

О, Фантин, я не знаю, поверишь ли ты прочитанному. Слышала ли той ночью что-нибудь сквозь туман забытья. Помнишь ли, что было дальше. Возможно, ты сочтешь, что меня охватило безумие… что я надышался дымом и испарениями от кусочков янтаря в костре и гашиша из трубки. Но я не верю, что на меня повлияло что-то постороннее. Случившееся не было плодом воображения; оно так же реально, как бумага этого дневника.

Я пишу тебе эти строки, отчаянно желая искупить вину. Надеюсь, ты меня простишь, – но еще более я надеюсь, что ты сохранишь случившееся в тайне, ибо никто на свете не должен заново призывать Призрак Гробницы.

То, что он предлагает, слишком большой соблазн для смертного. И… я поддался.

Виктор?

Призрак шепнул мое имя. Погладил по щеке.

Я никогда не делил ложе с мужчинами. Никогда и не хотел – но сейчас это не было похотью. Другое – сильнее, глубже. Чувство за пределами физических ощущений: здесь не было мужчин, женщин, кожи, губ, языка, пальцев, груди, чресел. Он не был ни мужчиной, ни женщиной – но родителем, любимым, женой, ребенком, мужем. Он был всем, что может произойти между двумя. Шепча обещания, он коснулся губами моего лба – в знак вечного обета. Его мягкие волосы ласкали мою кожу. Его прикосновение дурманило.

Чтобы угодить ему, я бы отдал тогда все… все. Я желал исполнить его просьбу – и чтобы он исполнил мою.

Я осязал плоть. Радость и боль – и податливую мягкость плоти. Не его. Нет. Твоей. Я касался твоего тела.

Не знаю как, он влился в тебя. Вошел в твое сонное существо и стал тобою. Он снова заговорил, но теперь его слова произносили твои губы, хотя ты продолжала спать:

Возьми меня, Виктор. Вот мое горло – сожми его. Я страстно этого желаю. Я жду, что ты меня освободишь. И твоя дочь ждет, когда ты освободишь меня, чтобы она могла вернуться.

Я приник к тебе, вошел в тебя. Мои пальцы, красные от твоей крови, сомкнулись на горле. Твой пульс слабел, лоно содрогалось. Я отчаянно любил тебя в тот момент.

Возьми меня.

Я не мог и вообразить, что так легко выцедить из кого-либо жизнь.

Я не буду страдать.

Он оставил твое тело и вошел в мое. Его пальцы были внутри моих, сдавливавших твою гортань. Я боролся, но терпел в этой борьбе поражение.

Сожми вот здесь. Она ничего не почувствует. Не будет страдать. Отпусти ее, Виктор. Дай ей то, чего она хочет. Отпусти ее – и едва ее душа отлетит от тела, в него вселится Леопольдина. Твоя дочь. Сожми здесь. И здесь.

Я видел тебя как будто издали. Не дремлющей – но и не мертвой; застрявшей на полпути. А затем ты захрипела, задыхаясь. Слабо. Как котенок. Но это не было знаком твоей капитуляции в схватке – ты сопротивлялась! Был ли это рефлекс умирающей плоти или осознанная борьба? Не знаю. Но это был хрип существа, отчаянно сражающегося за глоток воздуха. И этот тихий звук потряс меня до предела. Мое семя излилось в тебя резкими толчками. Ты не моя дочь! Она давно перестала дышать. Ты – дышишь! Ты живая! Ты можешь жить!

Я нашел силы разжать хватку на горле в ужасе и шоке от содеянного. И увидел то, чего не знал Призрак. Узнал в это самое мгновенье. В тебе была еще одна жизнь. Если б я забрал обе, твою и ребенка, дьявол забрал бы меня на веки вечные.

Не важно, вернется ли Дидин. Я утрачу свое «я», свой рассудок – самое душу. И, во имя всего святого, что хорошего в таком случае я дам дочери – да и всему человечеству?

Ты трус, – сказал Призрак.

Но его голос становился все тише, истаивал.

Фантин, ты дышала все ровнее. Румянец возвращался на твое лицо. Ты шевельнулась.

Да, трус, – проклинал меня Призрак.

– Ты хотел заполучить меня – и ничего больше? Добавить мое имя к списку несчастных, которые подпали под очарование твоих слов? Ты искушал меня. То, что ты сотворил со мной – почти сотворил, – чудовищно.

Призрак дважды произнес мое имя: первый раз как молитву, второй – как проклятие.

Виктор. Виктор.

А затем в пещере раздался третий голос. Твой.

– Виктор.

Оба голоса прозвучали одновременно.

Ты открыла глаза и посмотрела на меня. Я видел твой страх и боль. Они рвали мое сердце.

– Виктор… – Его голос умолк, и я слышал только твой. – Виктор, почему ты кричишь?

* * *

Виктор Гюго.

30 октября 1855 г.

Остров Джерси, Великобритания.

Для Фантин и нашего будущего ребенка.