Имперский маг. Оружие возмездия - Оксана Ветловская

— Значит, я и есть дерево без корней, — вставила Дана.

— Ты так выросла. Есть такое пустынное растение, перекати-поле. Наступает момент, когда ему приходится отрываться от корня.

— А у вас, значит, так называемый долг. Перед вашим фатерляндом.

— Да, многие называют это именно так.

— Но вы же сами говорили… — Дана кусала губы, чтобы не расплакаться, — вы же говорили, что подчиняться нужно только рассудком, только тогда, когда это выгодно… А вам же теперь совсем невыгодно, разве не так?.. Так что ж получается, вы врали?

— Нет, я не врал, — горько сказал Штернберг. — Я очень сильно заблуждался.

— Тогда я никуда не поеду, — с мрачной решимостью заявила девушка. — Я вот сейчас возьму этот дурацкий паспорт и порву его на куски. — Она и впрямь хищно вцепилась в документ, но, едва взглянув в лицо Штернбергу, аккуратно положила книжечку на место. И тут из её глаз брызнули слёзы, яркие, словно звёзды утренней росы в лучах солнца. Она плакала, как жестоко наказанный маленький ребёнок, взахлёб и навзрыд, широко раскрывая истерзанный рот, но, господи, даже сейчас она никак не могла стать некрасивой. Штернберг, насквозь пронзённый этой вспышкой, будто раскалённой иглой, упал перед девушкой на колени и гладил её мокрое лицо, бормоча какую-то бессмыслицу, валом идущую мимо сознания.

— Да-а, ну конечно, прямо так всё и будет хорошо… — тянула Дана в ответ на его бессодержательные утешения, давясь плачем. — Я ведь спрашивала у кристалла про ваше будущее, если хотите знать… Всё боялась вам рассказывать, всё надеялась, кристалл врёт… Я уже целый месяц смотрю в него с одним и тем же вопросом. И знаете, что я вижу? Там сплошной снег, и холод, и каменюки какие-то уродские. И вы там лежите на снегу, и никого вокруг нет, а возле вашей головы кровь, понимаете, кровь! Огромнейшая лужа крови, она пропитала весь снег кругом… И я каждый раз только это и вижу… Только это…

Её колотило от рыданий. Штернберг держал её пылающее лицо в своих холодных ладонях и просто погибал от ужаса перед тем, что из-за него она так мучается.

— Ну ты что… Ну не надо… Ну хорошая моя… Да ерунду тебе эта стекляшка показала, ну кто мне что сделает… Да я ж всё заранее узнаю, кто бы что ни задумал… Чепуха какая… ведь полная же чепуха… Меня как-то раз в Мюнхене под Рождество один снайпер попытался вот так же на снег уложить. Я знаешь что сделал? Пришёл в ту квартиру, где он сидел — подкарауливал, значит, когда я по площади пройдусь, а в квартире даже обоев не было, только газеты наклеены, на них везде напечатан лик фюрера, и по этому лику, представляешь, вот такие тараканы ползают, я не вру, вот такие… Шороху из-за них было, он даже не услышал, как я вошёл. Сидит себе с винтовочкой у открытого окна. А я подхожу к этому продрогшему бедолаге и предлагаю ему вместе в кофейню спуститься, что внизу, в цокольном этаже. Вот так…

— И он пошёл? — спросила Дана, улыбаясь сквозь слёзы.

— Нет. Обидно, правда? Испугался, болван. Винтовку свою в окошко выронил. И до сих пор, наверное, заикается…

Они смотрели друг другу в глаза, почти соприкасаясь носами. Штернберг чувствовал, что словно целиком окунается в распахнутый навстречу светлый изумрудный взгляд, казалось исцеляющий его от уродства.

— Послушай… Тебе нельзя сейчас находиться рядом со мной, это слишком опасно. Знаешь, я ведь невероятный эгоист, на самом-то деле. Спасая тебя, я спасаю себя. Пока ты будешь в безопасности, со мной тоже всё будет в порядке. Что бы ни случилось. Обещаю.

— Я не смогу без вас, — пробормотала Дана, по-детски шмыгая носом.

— Это же не навсегда, — попытался заверить её Штернберг.

Всего остального он, наверное, не должен был говорить, чтобы не подвергать возможной опасности тех других, кто тоже был для него бесценен, — и чтобы не лишать свою ученицу свободы, — но, не удержавшись, произнёс:

— Сначала тебе придётся почаще менять отели, на той карте, которую ты возьмёшь с собой, я отмечу самые безопасные места. Потом, разумеется, ты будешь вправе поехать куда угодно. Но… если хотя бы месяц за тобой не будет никакой слежки, включая астральную и ментальную — помнишь, как их определять и как от них оторваться? — вот тогда ты можешь смело направляться в то место, куда я всегда возвращаюсь. Через месяц или через полгода, не знаю когда, но я обязательно туда приеду. Хотя бы ненадолго. Что бы здесь, в рейхе, ни происходило. Вот адрес: Вальденбург, Розенштрассе, семь. Вальденбург, это в Базель-Ланде. Легко запомнить. Улица роз, счастливое число. Люди, которые проживают по этому адресу, всегда с большой охотой помогают бывшим узникам концлагерей. Они, кстати, подскажут тебе, где можно удалить татуировку на руке, а до того следи за тем, чтобы она никому не попадалась на глаза. Возможно, с первого взгляда эти люди покажутся тебе слишком строгими, даже суровыми, но ты не пугайся, это просто некоторый излишек порядочности. И девочка у них просто прелесть, она тебе обязательно понравится… Только ни в коем случае не говори им, что это я тебя направил. Ну хотя бы на первых порах не говори… Запомнила? Базель-Ланд, Вальденбург, Розенштрассе, семь.

Дана эхом повторила за ним последние четыре слова и вновь и вновь шептала их, будто молитву. «Должно быть, я поступил скверно, раз сказал ей, — думал Штернберг. — Я снова ограничил её свободу. Но зато теперь она сможет уехать отсюда».

Затем они до вечера бродили вдвоём по пустым коридорам и лестницам учебного корпуса, по тихим монастырским дворикам, по яблоневому саду, и Штернберг на разные лады задавал Дане одни и те же вопросы, изображая Дотошного Пограничника, Въедливого Портье, Подозрительного Полицейского, Случайного Попутчика и Просто Парня, который хочет познакомиться. Поужинали они вместе в пустой столовой для курсантов. Штернберг проводил девушку до её комнаты, и, пока мучительно соображал, что же ей сказать перед этой тоскливой ночью и завтрашним полным хлопот утром, целиком посвящённым сборам и последним наставлениям, Дана шагнула к нему, взяла за руку и таинственно произнесла:

— Давайте мы сейчас лучше к вам пойдём, доктор Штернберг.

— Зачем? — смешался он.

— Вы мне сыграете что-нибудь… А потом… Разве вы не хотите провести эту ночь со мной? Я же знаю, что хотите. И я уже совсем не боюсь. Ну, почти…

Штернберг ощутил, как по спине от крестца волнами прокатываются ледяные мурашки.

— Дана, — он едва не подавился слюной, — у меня ведь тогда, наверное, вообще уже никаких сил не хватит тебя куда-то отпустить, понимаешь?.. Нет, так не годится. Нет, нет. И тебе надо выспаться. День у тебя завтра нелёгкий, так что…

— Понимаю, — сухо сказала она, зашла в комнату и тихо притворила за собой дверь. С минуту он стоял перед этой дверью, чувствуя себя последним болваном, а затем, с какой-то первобытной немотой сознания, толкнул зыбкую преграду и переступил порог.

Дана лежала на узкой койке, застеленной серым солдатским одеялом, — лежала лицом к стене, тесно поджав руки и ноги. Штернберг осторожно присел на угол, глядя на неё и в очередной раз поражаясь, какая же она всё-таки маленькая — туго свёрнутый узелок сладкой, прозрачной, пугливой плоти. Её миниатюрность просто звенела рядом с его громадностью. Для него всегда было проблемой поделикатнее сложить себя в этой тесной комнатке, а теперь в придачу явилась зябкая мысль: не будет ли такое различие в размерах известным — а то и опасным для неё — препятствием (не будет, снисходительно ответили ему из бездны накопленного памятью телепата чужого опыта; ей просто нужно совсем расслабиться, и тогда всё у них получится прекрасно, и даже гораздо лучше, чем у многих).