Легион - Уильям Питер Блэтти

С тяжелым сердцем Киндерман наблюдал, как отец Райли окропляет гроб святой водой. Церковная месса закончилась, и теперь все они находились в тенистой университетской долине. День только-только зарождался. На иезуитском кладбище вырыли свежую могилу. Сюда пришли священники из церкви Святой Троицы, а также несколько университетских иезуитов – остальные, в основном, занимались сейчас мирскими делами. От семьи погибшего никто не присутствовал – не успели сообщить. Похороны иезуитов скоротечны.

Киндерман разглядывал людей, облаченных в черные сутаны. Священники, съежившись на пронизывающем ветру, дрожали от холода. Может быть, они раздумывали о собственной смерти?

– Ослепительную молнию ниспошлет нам небо, озарит она обитель теней и смерти.

Киндерман вдруг вспомнил свой сон про Макса.

– Я есмь воскрешение, и я есмь жизнь, – молился Райли. Киндерман обвел взглядом многочисленные красноватые здания, гигантским кольцом обступившие кладбище, и ему показалось, что люди на их фоне словно уменьшились в размерах, утратив свою значительность. Однако мир продолжал жить как ни в чем не бывало, а вместе с ним влачили свое существование и эти жалкие, никчемные людишки. Как же так случилось, что Дайера не стало? Любой человек, когда-либо ступавший по земле, стремился к совершенству или к счастью, – с. горечью размышлял следователь. – Но каким образом можно быть счастливым, если знаешь, что когда-нибудь умрешь? Любая радость омрачается при мысли, что рано или поздно эта радость пройдет. Так что же, природа внушила нам желание, которое никогда не сможет исполниться? Нет, это невероятно. Опять теряется весь смысл. Любое другое желание, продиктованное природой, предполагает конкретный предмет, а вовсе не туманный призрак. Почему же тогда желание быть счастливым являет собой исключение? – терзался Киндерман. – Природа вызывает в нас чувство голода, когда это необходимо. И мы продолжаем жить. Мы прорываемся дальше и дальше. Так смерть утверждает жизнь.

Наступила тишина. Один за другим священники начали расходиться. На кладбище остался только отец Райли. Словно окаменев, не сводил он скорбного взгляда с могилы. И вдруг, еле слышно, Райли начал декламировать. Глаза его наполнились слезами:

Не возгордись, о Смерть,

Хоть и зовут тебя

Отчаянья и слез

Безмолвною сестрою,

Все те, кого, ты мнишь,

Настигла власть твоя,

По-прежнему живут

За гробовой доскою.

Так буду жить и я

В блаженстве вековом

Средь лучших из людей,

Ушедших за тобою,

Где отдыха и сна

Видений сладкий рой

Ты превзошла

Покоя красотою.

Но ты – раба судьбы,

Пусть даже твой удел

В болезнях и войне

Нести нам злую кару,

От мака или чар

Мы крепче спим вдвойне,

Чем от твоих

Безжалостных ударов.

Не возгордись, о Смерть,

Хоть королей и слуг

Равняешь ты

Движением незримым,

Напрасен твой порыв

Сковать бессмертный дух

Забвением

И сном неодолимым.

Сей краткий сон пройдет,

И, вечность обретя,

Победу жизнь

Одержит над тобою,

И ты сама умрешь,

Как времени дитя,

Как все, что тленно

В мире под луною.[9]

Замолчав, священник смахнул рукавом слезы. Киндерман подошел к нему поближе.

– Мне так жаль, – тихо пробормотал он. Священник кивнул, не отрывая взгляда от могилы.

Потом, наконец, поднял глаза на Киндермана. Боль и мука отразились в них.

– Найдите его, – мрачно произнес священник. – Найдите это чудовище и отрежьте ему яйца. – Повернувшись, Райли зашагал прочь. Киндерман долго смотрел ему вслед.

Люди жаждали справедливости.

Когда иезуит скрылся из виду, следователь подошел к надгробному камню неподалеку от могилы Дайера и прочитал:

ДЭМЬЕН КАРРАС, ОБЩЕСТВО ИИСУСА 1928 – 1971

Киндерман изумленно уставился на камень. Эта надпись будто пыталась о чем-то рассказать следователю. Но что так встревожило его? Может быть, год? Киндерман никак не мог сосредоточиться. Впрочем, теперь все вокруг теряло смысл. Логические рассуждения вмиг растаяли, как дым, когда пришли результаты дактилоскопического исследования. В этом закоулке гигантской Вселенной царил сейчас полный хаос. Что же теперь делать? Киндерман не знал. Он беспомощно взглянул на здание администрации университета.

По дороге Киндерман решил проведать Райли. Войдя в приемную, он снял шляпу. Секретарша Райли склонила набок головку и вежливо осведомилась:

– Могу вам чем-нибудь помочь?

– Скажите, отец Райли у себя? Можно мне с ним увидеться?

– Сомневаюсь, что он сейчас кого-нибудь примет, – вздохнула девушка. – Сам он во всяком случае никому не назначал встреч. Впрочем, как ваша фамилия?

Киндерман представился.

– Да-да, конечно. – Секретарша сняла трубку. Выслушав Райли, она кивнула Киндерману: – Он вас примет. Пожалуйста, проходите. – И указала на дверь.

– Спасибо, мисс.

Киндерман вошел в просторный кабинет. Здесь стояла старинная деревянная мебель в отличном состоянии, а на стенах висели литографии и портреты известных иезуитов Джорджтауна. С одного из них добрыми глазами взирал основатель общества иезуитов святой Игнатий из Лойолы. Его портрет, написанный маслом, был обрамлен массивным дубовым багетом.

– Что вас так обеспокоило, лейтенант? Хотите выпить?

– Нет, спасибо, святой отец.

– Пожалуйста, присаживайтесь. – Райли жестом указал гостю на большой старинный стул, стоявший у стола.

– Спасибо, святой отец. – Киндерман устроился поудобней. От этой комнаты веяло спокойствием и безопасностью. И так здесь было всегда. А покой Киндерману был просто необходим.

Райли опрокинул рюмку виски и поставил ее на стол, обтянутый кожей.

– Бог велик и умеет хранить свои тайны. Что же произошло, лейтенант?

– Два священника и распятый мальчик, – откликнулся Киндерман. – Мне кажется, здесь прослеживается религиозная связь. Но какая именно? Я сам не знаю, что ищу, святой отец, я двигаюсь на ощупь. Кроме того, что Бермингэм и Дайер были священниками, что еще между ними общего? Какая здесь кроется связь? Может быть, вы мне поможете?