Девочка в красном пальто - Кейт Хэмер

Я преследовал ее, охваченный смертельным страхом, что она потеряется в толпе, в толпе глазеющих, жующих, отсчитывающих свои деньги идиотов. Но ее красное пальто, мой путеводный талисман, помогало мне.

Она обернулась и улыбнулась мне, и сердце мое охватило вожделение. Я вожделел ее дара, ее божественного дара. Прости мне, Господи, мое себялюбие. Да, я желал ее ради себя – но не только. Я снова подумал: обычное дитя? До тех пор, пока я не завладел ею. Я завладею ею. И она откроется миру через меня.

Больше я не терял ее из виду. Даже когда она залезла под стол. Я чуть не схватил ее, но… «терпение, терпение», сказал я себе. Воистину Ты на каждом шагу руководил мной в тот день. Нет, я не терял ее из виду ни на минуту, не то что ее беспечная мать. Да, я получил главный знак – когда она мне улыбнулась.

Потому что, когда она улыбнулась, серебристые антенны задрожали вокруг нее, удлинились и переплелись, испуская сияние, окружили ее нимбом.

А красное – это ведь Твое божественное сердце, как раз в средоточии не верующих в тебя животных.

Ты свершил это, Господи, через меня.

Да святится имя Твое, Господи».

Когда я дочитывала страницу, за дверью послышался шорох, и я быстро-быстро запихнула книжку на место. Показалось лицо Дороти в приоткрытой двери, она смотрит на меня с подозрением:

– Чем ты тут занимаешься, дитя?

– Ничем.

Она внимательно глядит на меня, а я изо всех сил стараюсь не покраснеть. Все-таки я поступила не очень красиво. Уши и щеки горят, словно их жгут огнем.

– Если узнаю, что ты тут чем-нибудь занималась, высеку. У меня на родине детей секут, пока кожа не слезет.

Может, она думает, что я смущена, хотя на самом деле я чувствую только страх и стыд. Может, у меня правда такой вид, потому что она говорит:

– На вот яблоко, – и протягивает мне на ладони большое желтое яблоко, какие дают лошадям. – Сладкое, сочное…

Я трясу головой. Слова-то у нее вроде хорошие, добрые, а вот голос злой. Дома у меня есть книжка про Белоснежку, в ней картинка – злая мачеха протягивает Белоснежке отравленное яблоко. Если откусить кусочек – а Белоснежка откусывает, – то заснешь на сто лет.

Дороти забирает яблоко и уходит. Я смотрю, как длинная коса подпрыгивает на ее худой спине. В эту минуту я ненавижу ее. Тебе наплевать на меня, думаю я, и бегу за ней. Она слышит, что я бегу сзади, и ускоряет шаг.

– Я все знаю про тебя! Знаю, что ты прячешь картинки с человеческими черепами! – Я даже не успеваю подумать, как слова вылетают у меня изо рта. Я делаю глубокий вдох и зажимаю рот руками, как будто пытаюсь затолкать слова обратно.

Она резко поворачивается, скрещивает руки на груди и смотрит на меня:

– Что ты знаешь, дитя? Ровным счетом ничего. Из ничего не выйдет ничего. Ступай в фургон.

Ее темное лицо выделяется на фоне озера.

У меня на глазах появляются слезы. Наверное, теперь Дороти по-настоящему станет мне врагом.

– Чего тебе надо? – спрашивает она, потому что я не двигаюсь с места.

– Чтобы ты меня полюбила. – Я громко плачу. – Ведь ты же мне вместо мамы должна быть. А у моей мамы не было картинок с черепами.

Она молчит. Видно, что обдумывает что-то.

– Хорошо. – Она берет меня за руку и ведет в фургон.

Там засовывает руку под свой матрас и вынимает квадратные листки бумаги. Одни черепа как будто смеются, другие как будто кричат. Мне противно на них смотреть, ничего противнее в жизни не видела. Теперь они будут все время у меня в голове крутиться.

– Ну что, довольна?

– Но, Дороти, – я прижимаю ладони к лицу, – скажи, кто они? Зачем ты их держишь у себя?

– Мои предки. День мертвых. – Она смотрит на них, потом говорит: – Пошли.

Я иду за ней. Она берет пластмассовую зажигалку, которой зажигает костер, и поджигает уголок картинки. Птицы, которые плавали в озере, начинают шуметь и драться, я вздрагиваю, потому что в первый момент мне кажется, что это черепа ожили и завизжали.

– Вот, смотри. Что ты на это скажешь?

Огонь лижет костлявые лица, разинутые рты беззвучно визжат, черепа съеживаются и превращаются в черные хлопья на земле. Дороти наступает на них ногой, хлопья рассыпаются в черную пыль, и ее уносит ветер.

– Вот и все. Из ничего не выйдет ничего, так ведь, дитя? – Она повторяет те же самые слова. – А если что, то я скажу ему. Скажу, что ты роешься в книгах. Он это ох как не любит. Поняла?

Она уходит, а я смотрю, как черный пепел скользит по озеру.

Я сижу на лестнице, меня всю трясет. Когда Дороти злится, мне становится так плохо, что хочется умереть. Слезы текут по щекам. Постепенно я успокаиваюсь и даже чувствую себя сильнее. Ведь это из-за меня Дороти сожгла свои черепа.

Я в уме перебираю вещь за вещью и внимательно их рассматриваю, как полицейский. Я даже думаю, не посмотреть ли еще раз книжечку, в которой наклеена фотография Мёрси, но потом решаю не делать этого. И так достаточно неприятностей для одного дня.

К тому же я прочитала дедушкины секреты, хоть и ничего не поняла. В своей записной книжке он очень странно выражается, как сумасшедший. Даже если это все библейская чепуха. Я вспоминаю, что дала себе слово не спускать с него глаз, и, когда меня перестает трясти, иду его искать. Он рубит дрова топором, и я наблюдаю за ним, пока он меня не видит.

Он замечает меня:

– Кармел, ты что опять? Стоишь там и смотришь.

Он распрямляется. Рядом с ним лежит горка нарубленных поленьев, на которых выступает сок. Вокруг его головы лениво кружатся мухи.

– Так, ничего.

Он замечает по моему лицу, что что-то произошло. Дедушка, он все замечает и начинает действовать, но не так, как я, – он выспрашивает и наблюдает.

– Пойдем, дорогая. Ты мне все расскажешь.

– Додошка, а почему вы с мамой поссорились? – спрашиваю я быстро, пока не передумала.

В своей записной книжке он назвал маму «беспечная», но я не могу сказать ему, что он ошибается, потому что тогда он догадается, что я читала. А то бы я обязательно заявила ему, что он ошибается.

Он ставит чурбан, чтобы я могла сесть.

– Кармел, не имеет смысла возвращаться в прошлое. Сейчас мы…

– Но почему ты не можешь мне просто ответить? Это что, секрет?

Глаза у него светлеют, и мне даже становится страшно, но он обнимает меня и говорит мягким ласковым голосом:

– Я не одобрял то, как она строит свою жизнь, и ее замужество тоже. Сейчас я сожалею об этом, очень сожалею, в своих молитвах я обращаюсь к Господу с раскаянием…

Его плечи то поднимаются, то опускаются, руки прижимаются к лицу, из груди вырываются глухие рыдания. Он собрал все энергию внутри себя, и слезы сочатся между пальцами. Он похож на большое животное, подстреленное охотником.