Совершенство - Кристина Лорен

Он

Люси бросается к нему в объятья, повисает на шее, тяжелая, теплая, ощутимая; ее губы находят его шею, челюсть, его рот. Он мог бы просто съесть эту девушку, думает он. Утонуть в ней. Пгядя на ее обнаженную шею, на улыбку шире неба, Колин вдруг понимает: он ожидал, что они просто повалятся в пушистый снег, разденутся и приступят к делу. Но когда она поднимает голову и смотрит на него глазами, полными облегчения, и радостного волнения, и страха, и желания, единственное, чего ему хочется – просто быть здесь вот так. Мир вокруг него так ярок, так подробен, что ему даже моргнуть трудно. Мир вокруг в точности такой, каким он его помнит.

Она подчиняется этому настроению: положив руки ему на плечи, она ждет его решения, куда ему захочется пойти. Колину понятно одно: ему совершенно не хочется присутствовать, когда Джей начнет восстанавливать его жизненные функции. Колин берет Люси за руку и ведет по их тропинке к скамейке в паре сотен метров от озера.

Ему вспоминаются уроки фотографии, которые были у них в десятом классе – как экспозиция измеряется в люкс-секундах, яркость, умноженная на время. Фишка была в том, чтобы точно рассчитать, когда изображение еще видно, но до того, как слишком много света проникнет через диафрагму, стирая детали. Здесь, в этом мире, кажется, что количество света не имеет значения, его может быть сколько угодно, и чем больше света, тем больше всего он может видеть. Больше света – больше деталей. В каждом листике даже за несколько метров виден ажурный скелетик, сотканный из жилок. Облака исчезли. Небо голубое, да, но еще оно зеленое, желтое и даже красное. Когда он делает вдох, кажется, он чувствует каждую молекулу у себя в легких.

Они садятся. Улыбаются друг другу. Это самая странная штука, которая когда-либо случалась во вселенной; он твердо в этом убежден. Может, его тело и умирает сейчас там, на озере, но то, что делает его живым – душа там или что, – вне себя от радости, просто от того, что он – здесь. Люси накидывает одеяло ему на плечи. Забирается к нему на колени, садится верхом, лицом к нему, и заворачивается в одеяло вместе с ним, так, что у них только макушки торчат.

– Мне не холодно, – говорит он.

– Я знаю. Просто неуютно как-то видеть тебя так, без одеяла.

Она улыбается и наклоняется поцеловать его в уголок челюсти. Он закидывает голову и погружается в ощущения.

Ее руки скользят по его телу,

твердые

твердые

твердые прикосновения. Его грудь вздымается навстречу ее пальцам. Она шепчет тихо-тихо, целуя его в шею, в лицо, в уши:

– Ты в порядке?

Он кивает. Это место – самое сильное впечатление за всю его жизнь, и нет ничего лучше прикосновений Люси, ничего, даже ощущение теплой воды на холодной коже, даже первый вкус сахара на языке. Лучше, чем быстрый секс или еще более быстрый спуск на байке.

– Ты будто что-то напеваешь, – смеется она.

– Я в раю.

Она застывает, ее руки замирают у него на груди.

– Нет, ты не в раю.

– Да я не в этом смысле. Успокойся. Я имел в виду метафорически.

Отклонившись назад, она внимательно его разглядывает.

– Ты думаешь, я сошел с ума, правда? Думаешь, это все безумие, – говорит он: внезапно ему становится неуютно под ее пристальным серо-зеленым взглядом.

– Да, – отвечает она, опять прижавшись к нему. Легонько кусает за ухо. Тянет за волосы. – Нет.

Поерзав, она придвигается поближе:

– В наших отношениях полно абсурда.

– По большей части никакого абсурда нет, – отвечает он, почему-то задетый. – Мы не абсурдны. Просто…

Он задумывается в поисках подходящих слов, потом сдается, смеясь: