Слепень - Вадим Сухачевский

Машина тронулась, и тут же свет перестал пробиваться сквозь повязку: они снова въехали в петляющий туннель.

– Старые стали папашки наши… – проговорил лжеслепец, – боюсь, скоро им уже…

– М-да… – согласился горбун-водитель. – Я-то уж грешным делом даже думал… – он не договорил.

Оба они со вздохом примолкли и больше друг с другом уже не разговаривали.

Юрий догадывался о причине их печали. В те оба раза, что он и Катя побывали здесь, в этом мире, которого не могло быть, их визит сопровождался обновлением престола, и хотя ни он, ни Катя не были к этому причастны лично, однако дофины, везя их сюда, вероятно, надеялись на что-то подобное и теперь с трудом скрывали свое разочарование.

Наконец сквозь повязку начал пробиваться солнечный свет, и в машину ворвался свежий воздух, такой сладостный после недавнего мышиного смрада, – стало быть, они уже вырвались из туннеля.

Их провожатые (видимо, от расстройства чувств) на сей раз весьма халтурно отнеслись к своим обязанностям: колымага почти не петляла по Москве и остановилась уже минут через десять.

– Приехали, – объявил водитель, а второй дофин стал развязывать им глаза.

Машина остановилась в километре от их дома.

– Извиняйте, – буркнул лжеслепец, – дальше уж вам придется – пёхом, а то ваш подъезд гэрэушники пасут.

Когда они с Катей вышли из машины, горбун бросил им напоследок:

– Наше вам! – и, не дожидаясь ответа, газанул.

После визита в подземелье оказалось не просто приятно «пёхом» пройтись по дневному городу, но и необходимо. Зима была уже на излете, с сосулек капало, на лицах людей заметно было предощущение весны. Если не обращать внимания на развешанные повсюду плакаты «Враг подслушивает!» и гигантский портрет вождя на здании Центрального телеграфа, если к тому же знать о том, подземном мире, воспоминания о котором все еще отзывались гадливостью, то здесь был мир, в котором можно существовать.

* * *

К тому времени, как вернулись домой, это ощущение гадливости тоже успело выветриться, и Катя, прильнув к Юрию, сказала на ухо:

– Генерал придет только к вечеру, у нас с тобой есть еще часов пять.

Да, вполне возможно, это могло быть у них в последний в жизни раз. Юрий взял ее на руки и отнес в спальню.

И это было у них, словно в первый раз или словно в последний, неважно, главное, что – незабываемо…

* * *

К тому времени, как появился Н. Н. Николаев, они были уже готовы к отъезду. Генерал еще прежде сказал, что последний, главный инструктаж состоится в резиденции ГРУ и после этого сюда они больше не вернутся. Взять с собой разрешалось только французский одеколон, полученный Юрием, и выданную Кате косметику, тоже французскую, – негоже было бы эльзасскому графу пользоваться отечественным «Шипром», а жене английского капиталиста – духами «Красная Москва». Все остальное, вплоть до самых мелочей, они должны были получить из запасников Главного разведуправления.

Когда они снова приехали в тот двухэтажный особняк, разговор состоялся опять в присутствии только двух генералов, Николаева и Панфилова.

Первым делом они с Катей рассказали обо всем, что нынче происходило там, в преисподней.

– Что ж, – выслушав их, сказал Н. Н. Николаев, – это неплохо – то, что на всякий случай у вас имеется выход на варшавское подземелье, не исключено, что это может пригодиться. А вот касательно Слепня…

– Да, тут вы им вряд ли сможете помочь, – произнес генерал Панфилов. – По нашим проверенным сведениям… Что там у нас, Николай Николаевич?

Н. Н. Николаев объяснил:

– Нам точно известно, что этот самый Слепень, Слепченко, служит в витебской разведшколе абвера в должности старшего преподавателя, даже получил, сволочь, чин капитана абвера и лично от фюрера звание арийца.

– Как же это ему удалось? – заинтересовался Юрий. – Ведь он, как я понимаю, славянин.

– В виде исключения там это делают, – пояснил генерал Панфилов, – но в случае, если ты доказал, что ты виртуоз в своем деле. Считается, что лучшим может быть только ариец, сверхчеловек то есть. Подобные исключения делаются даже для евреев. Например, звание арийца было присвоено композитору Кальману, еврею по происхождению.

– Да, – подхватил генерал Николаев, – фюрер, как все мелкие буржуа, обожает оперетту, а Кальман в этом жанре непревзойденный мастер. Не может же фюрер Германии любить творения еврея. Вот арийца – пожалуйста. И физику Герцу, нобелевскому лауреату, тоже еврею, это звание было пожаловано: ну не может великий ученый быть недочеловеком! Они и Эйнштейну, без его, кстати, согласия, пожаловали это звание, но тут вышел конфуз: Эйнштейн удрал в Америку и, будучи жалованным арийцем, возглавляет теперь Всемирный еврейский антифашистский комитет… Ладно, тут мы немного отвлеклись. Впрочем, никакие знания о тамошних нравах не будут для вас лишними… Так вот, о Слепне. Он за первые же полгода, что находился там, вывел из наших детишек целую плеяду эдаких сверхчеловечков…