Лэшер - Энн Райс

Сиделка, весьма пожилая дама, приподняла безжизненную рукуАлисии и тотчас положила на место, потом резко отпрянула и, чуть помешкав,выскочила из комнаты.

— Погодите минутку! — крикнула ей вдогонкуМона. — Вы случайно не видели, заходил ли кто-нибудь в эту палату?

Но, еще не успев договорить до конца, она поняла всюбессмысленность своего вопроса. Сиделка так боялась, что на нее падет вина заслучившееся, что даже не удосужилась откликнуться. Сначала Мона устремилась заней к дежурному посту, потом одумалась и вернулась к кровати матери.

Она потрогала руку Алисии — едва-едва теплая. В коридорепослышались чьи-то торопливые шаги, приглушенный топот ног в обуви на резиновойподошве. Мона сделала глубокий вдох и склонилась над телом матери, потомоткинула с ее лица волосы и прикоснулась к нему губами. Щека еще не совсемостыла, а лоб уже был холоден.

Ей казалось, что сейчас мать повернется и, взглянув на нее,крикнет: «Будь осторожна со своими желаниями! Что я тебе говорила? Они иногдасбываются».

Спустя минуту палата кишела медперсоналом. Энн-Мэри сидела вкоридоре, вытирая слезы бумажным носовым платком. Увидев ее, Мона попятиласьназад.

Довольно долго она просто стояла около дежурного постамедсестер, прислушиваясь ко всему, что говорили вокруг. Для составленияофициального заключения о смерти Алисии был вызван интерн. Он должен был, каксказали, появиться минут через двадцать, так что придется немного подождать. Начасах уже было начало девятого. Тем временем медсестры вызвали в больницусемейного врача. И, конечно же, сообщили о случившемся Райену.

«Бедняга Райен! Господи, помоги ему!»

А телефон звонил, практически не умолкая.

«А Лорен? В каком она состоянии?»

Мона прошлась вдоль коридора. Вскоре открылись двери лифта,и из него вышел молодой интерн. Этот парень был так юн, что, казалось, вряд ливообще мог с уверенностью определить, умер человек или нет. Он прошествовалмимо Моны, даже не удостоив ее взглядом.

Словно сомнамбула, Мона миновала вестибюль и вышла на улицу.Больница располагалась на Притания-стрит, всего в одном квартале отАмелия-стрит и Сент-Чарльз-авеню, на пересечении которых жила Мона. Медленнодвигаясь по тротуару, освещенному лунопо-добным светом уличных фонарей, Монаразмышляла.

— Никогда больше не буду носить такие платья, —произнесла она вслух, остановившись на углу. — Все, хватит! Порарасстаться и с этим платьем, и с этой лентой.

Как никогда ярко освещенный дом Моны находился на другойстороне дороги. К нему один за другим подъезжали автомобили, и из них выходилилюди. Приличествующая случаю суета уже началась.

Кое-кто из Мэйфейров заметил Мону, кто-то уже показывал нанее пальцем, еще кто-то бросился навстречу, словно затем, чтобы не позволить ейпопасть под машину при переходе улицы.

— Нет уж, в таком наряде я больше не появлюсь, —шептала она, быстро пересекая проезжую часть перед приближающимся транспортнымпотоком. — Надоело! Ни за что и никогда!

— Мона, дорогая!.. — Это был голос Джеральда.

— Что ж… Рано или поздно это должно было случиться… —откликнулась Мона. — Но я никак не думала, что смерть постигнет их обеих.Нет, такого поворота событий я не ожидала.

Она прошла мимо Джеральда и других Мэйфейров, столпившихсявозле ворот по обе стороны от ограды и выстроившихся вдоль дорожки, котораявела к входу в дом, и в ответ на все попытки родственников с ней заговоритьлишь тихо бормотала:

— Да-да… Хорошо… Извините, мне нужно переодеться. Ядолжна избавиться от этих нелепых тряпок.