Пастырь добрый - Надежда Попова

– Не ори на меня, мне для этого Карла вот как хватает, – одернула Барбара и тут же смягчилась, вздохнув. – Я вижу – ты изменился; сильно изменился… Мне жаль, правда. Не смей на меня злиться. Пойми сам – ты просто взял и ушел в какой-то неведомый университет, не зная еще, угодишь ли туда, а после являются вооруженные люди, громыхают железом, едва ли не кандалы наготове держат, и – полнейшая неизвестность; у отца после этого приступ случился…

Она осеклась, глядя на брата исподлобья, с опасением следя за тем, как он мрачнеет, и, наконец, вздохнула в ответ на вопросительный взгляд:

– Да, дня через два… Слушай, ты не виноват, не надо так смотреть; папа уж не мальчик был – ему и без того недолго оставалось. Не это – так другое… Лучше говори о себе. Давай о хорошем; как это ты – вот так? Ушел – голодранец и сопляк, а вернулся вон какой, «помощник следователя»; звучит внушительно.

– Да вот так… сложилось… – промямлил тот, и Курт махнул на него рукой, точно на надоедливую муху:

– Скромник; твой брат, Барбара, однажды помог мне в одном из моих расследований – а точнее говоря, жизнь мне спас. За это и за просто неприличную смышленость мое начальство одобрило его к службе, послав этого самого графа вместе с его солдатами… гм… обратно. Не стоит держать зла на него – все это время у него не было ни одной возможности вырваться хоть ненадолго, чтобы навестить родню; сама понимаешь, такое дело – служба.

– Понимаю, – улыбнулась хозяйка дома в ответ на его улыбку. – Только воображаю себе это с трудом – хоть и вижу его своими глазами, а все равно не могу представить этого сорванца занятым серьезным делом… Так стало быть, с университетом покончено?

– Ну… – выдавил подопечный, и Курт вмешался вновь:

– В некотором роде – он еще учится; одно другому не помеха. При желании.

– Вот как? И что ж он изучает?

– Богословие, – не моргнув глазом отозвался Курт, мельком увидя, как подопечный посерел, стиснув зубы и глядя в его сторону с ненавистью. – Отчего-то именно к этой благой науке особенно лежит его душа.

– Что ж, коли так; я даже понимаю… Ты давно в Хамельне?

– С полчаса; мы, собственно, проездом… – начал Бруно, и та спохватилась:

– Так вы с дороги; я на стол соберу.

– Нет, не надо, – поспешно возразил подопечный, вновь скосившись на Курта просительно. – У меня времени мало, да и вообще… не надо.

– В самом деле, – подтвердил тот, подумав мельком, что доход всей этой семьи разом навряд ли много больше его жалованья, на недостаточные величины коего он столь часто сетовал. – Мы перекусили в дороге, к тому же, прав твой брат, спешим. Забежали ненадолго; он – повидаться, а я, уж прости, не удержался – из любопытства, взглянуть на тех, о ком столько слышал. Надеюсь, ты не станешь бранить непрошенного гостя?

– Ни за что, – улыбнулась Барбара еще шире. – Того, кому я обязана его появлением здесь, за столько лет? Расцеловать готова!

Бруно поджал губы, скосившись в его сторону с нескрываемой злобой, однако промолчал; Барбара поднялась.

– Я на минуту, надо заскочить на кухню – жена Карла пытается стряпать; знаешь, если я захочу от него избавиться, я просто позволю ей приготовить обед полностью самостоятельно.

– Это одна из тех страшных, ненавидящих тебя до глубины души… – начал Курт; подопечный резко развернулся, пристукнув по столу стиснутым кулаком, и выговорил, отчетливо чеканя каждое слово:

– Не сметь; понял?

– Что? – переспросил он. – Здесь вежливость не в чести?

– Убью, – пообещал Бруно тихо.

– Да брось ты, – откликнулся Курт уже всерьез, метнув короткий взгляд в сторону кухни. – Сестра друга – это святое.

– Не может быть, – усмехнулся подопечный спустя полминуты неловкой тишины. – Ушам своим не верю. Неужто сознался?

– Это я ляпнул по глупости, – возразил он, отмахнувшись.

– Нельзя вечно отбрыкиваться от всех человеческих слабостей. Я никогда не набивался в духовники, однако…

– Пока я не услышал от тебя того, что обыкновенно слышат от содержанки женатые любовники, – прервал Курт со вздохом, – хочу пояснить кое-что. Я ничего не имею против кого бы то ни было лично, но это – это правило благоразумия, Бруно. Правило безопасности.

– А как насчет «Nulla regula sine exceptione[93]»?

– Ну, полно; урок латыни окончен. А теперь серьезно. В академию не напрасно набирали отребье с улиц, без родителей и связей – такие, если удержатся, будут благодарны за подаренную жизнь…

– Как ты.

– Да, как я. Среди курсантов, знаешь, ходила полувсерьез фраза «нас поимели, а нам понравилось»; я далек от иллюзий и все понимаю. И второе, чем ценны такие, как я, – у нас нет никого, и это оберегает всех. Если буду убит – по мне никто не заплачет, и это хорошо. Но при всей моей заботе о душевном благополучии других первое, что меня беспокоит, – это мое собственное благополучие, и для меня главное, что мне терять нечего и некого, и ни о ком не заплачу я. Я не буду, как Дитрих, ночами вскакивать, чтобы проверить, как там жена…

– Ты уже женат; не заметил? – возразил подопечный со вздохом. – На службе.

– О том я и говорил всегда, – согласился Курт, не медля. – Это – важно для меня, как для тебя когда-то – счастье твоей семьи… не знаю… судьба близких… Просто: единственное, что имеет для меня значение, и пока я могу работать, не оглядываясь ни на что и – ни на кого. У меня не похитят ребенка, чтобы угрозами лишить его жизни вынудить, к примеру, прекратить расследование или уничтожить улику, и моим сослуживцем нельзя прикрыться, приставив ему нож к горлу и тем требуя уступок, потому что…

– …ты им пожертвуешь, – договорил Бруно, когда он замялся; Курт дернул углом рта, не отведя взгляда, но сбавив тон:

– Такова его и моя работа. И я не хочу сводить дружбу до гроба с каждым из тех, с кем доведется служить вместе; хотя бы потому, что «гроб» не является метафорой.

– Однако, – заметил подопечный, – сейчас ты уже не сказал «у меня нет тех, кто…».

– Eheu[94]; общаясь подолгу с теми, кто не вызывает откровенно неприязненных чувств, поневоле привязываешься. Вынужден признать: мне и без того живется уже не столь спокойно, и теперь я вполне могу оказаться перед выбором, лишающим внутреннего равновесия – а за кем первым лезть в горящий дом, за тобой или Дитрихом?

– Ну, – возразил Бруно убежденно, – положим, в горящий дом ты за самим собой не полезешь.

– Это верно, – невесело хмыкнул Курт. – Однако мысль мою ты ведь понял.

– И как твоя мысль соотносится с племянницей нашей хозяйки?

– Рискую оскорбить твой чувствительный слух, однако… Скажем так – над ее могилой я не заплачу. Есть же некоторые послабления, не касающиеся основного правила.