Вокруг пальца - Йон Колфер

Одну ночь. Хотя бы одну ночь.

Я делаю большой глоток пива, чувствуя, как его прохлада неспешно распространяется в груди, и, должно быть, на минутку отключаюсь, потому что следующим делом волосы Софии щекочут мне нос, пока она укладывает голову у меня на груди.

– Это чудесно, – говорю я.

– Ага, – отвечает она. – Хотела бы я, чтобы так было все время.

Будто она выхватывает желания из воздуха у меня над головой.

Сквозь рубашку я чувствую, как ее сердце бьется в клетке груди, будто крылья птицы о прутья. София волнуется.

– Тебя что-то тревожит?

– Я должна сказать тебе о Кармине, – сообщает она с дрожью в голосе.

При обычных обстоятельствах я был бы в восторге оттого, что этот разговор наконец-то состоялся, но как раз теперь я устал, эгоистичен и хочу лишь наслаждаться этой красивой женщиной и прижимать ее к груди, сколько удастся.

– Нет нужды, – отзываюсь я. – Во всяком случае, не сейчас.

– Я должна сказать тебе, Дэн. Если мы собираемся когда-нибудь…

Пойти дальше? Получить шанс? Наверное, что-нибудь из этого.

– Лады, но не доводи себя до расстройства. Только пунктиром.

София припадает к моей груди, как прилипала.

– Я была очень одинока, вот оно что. Глупая девчонка, слушавшая свои записи Блонди и мазавшаяся дешевой косметикой. Родители мои умерли, и я была в доме одна-одинешенька.

Я знал, что здание принадлежит Софии. Она живет на доход от четырех апартаментов. Она жила бы куда лучше, занимайся какой-нибудь мужик уборкой вместо того, чтобы позволять жильцам делать это самим взамен квартплаты.

– Когда я познакомилась с Кармином, он казался таким замечательным. У него был «Мустанг», знаешь ли, и он являл собой вроде как противоположность моему папе. Через полгода мы обручились. Через год поженились. Он был у меня первым.

История настолько заурядная, что хоть плачь. Уж казалось бы, человек вроде Софии Делано мог бы пережить более впечатляющее крушение, а не эту скорбную житейскую повесть.

– Не знаю, что пошло не так. Может, секс… знаешь ли, я ведь была совсем новичком по этой части. Я делала все, что хотел Кармин, но он вечно был недоволен. Начал выпивать чуть ли не с утра. Забирал всю квартплату и пьянствовал где-то целыми днями.

Я похлопываю ее по плечу. Жест довольно жалкий, но я малость подрастратил почву под ногами.

– Кармин никогда не выпускал меня из дому и не пускал никого в дом. Однажды он погнал почтальона пинками вдоль по улице за то, что тот сказал «привет». Бедолага сказал «привет», и всё.

Об этой разновидности безумия – контролируемой ревности – мне известно все. Перед моим мысленным взором Кармин начинает обретать черты моего доброго старого папаши.

Потому-то ты и любишь Софию, болван. Ты защищаешь собственную мать.

Откровением это не назовешь. Всякий посмотревший пару эпизодов «На лечении»^[78], ухватит, что к чему. Саймон Мориарти швырнул эту психострелку в меня месяцы назад. И все же меня потрясает, насколько это отвечает истине.

Может, как раз потому ты и не спешишь забраться под одеяло.

Вот минус собственного мозгоправа: после него все дистиллировано до погребения папули в собственном дворе и копуляции с мамулей. Вот вам маленький намек: если вас когда-нибудь отправят на лечение, просто признайтесь в эдиповой штуковине под конец второго сеанса и купируете свой приговор месяцев на шесть.

– Его отлучки были все дольше и дольше. Возвращался он с татуировками, воняя другими женщинами. Зачастую, когда Кармин звонил, чтобы убедиться, что я дома, и велеть приготовить обед, а после являлся через три недели, то если еда не была готова, он взвивался до потолка. Это ужасно, Дэн, просто кошмар. Я была просто раздавлена.

«Ты раздавлена по-прежнему», – думаю я, но высказать этого никак не могу, так что оставляю при себе.

– Затем однажды на Рождество у нас был грандиозный скандал из-за индейки. То ли пережарена, то ли недожарена, не помню. Он ударил меня лопаточкой, Дэн, треклятой лопаточкой! Так что я схватила термометр для мяса и сказала, что он покойник, если еще раз хоть пальцем ко мне притронется. Я говорила всерьез, помоги мне бог, этот человек разбудил во мне убийцу, но я все еще любила его.

О внутреннем убийце я знаю все. Моей матери так и не перепал шанс прикончить отца. Может, я сделал бы это за нее.

– Так что он удалился. Просто ушел. Месяцами он звонил и велел мне накрыть стол. Он так и не вернулся, но звонил годами. Ублюдок. Всякий раз, когда звонит телефон, я подпрыгиваю и всегда держу в холодильнике миску салата – знаешь, на всякий случай.

Ублюдок. Угу, самое подходящее слово для него.

– Я спалила все фотки, Дэн. Все до единой, какие смогла отыскать, но по-прежнему вижу его лицо по всему проклятому дому, ежеминутно и ежедневно.

Какое-то время София плачет, и мне хочется составить ей компанию, это может принести катарсис, но мне кажется, что Софии может понадобиться скала, чтобы опереться прямо сейчас, так что я похлопываю ее по плечу, поджимая губы.

– Полный ублюдок, – сочувственно приговариваю я. – Жопа с ушами.

Но крохотная малодушная частичка моей души гадает, что это за салат, и я ненавижу себя за это и умоляю свой желудок не заурчать как раз сейчас. Может получиться неловко.

София плачет, должно быть, добрый час, ее крохотное тельце сотрясается рядом с моим, будто раненая зверушка, и я понимаю, что мы достигли поворотной точки.

– Я собираюсь остаться на лекарствах, – наконец признается она, толчками выбрасывая из себя слово за словом. – Я хочу жить, Дэн. Я хочу, чтобы мы с тобой вышли – на обед или что-нибудь эдакое. Может, в кино.

Я бы хотел погладить ее волосы, но рука у меня от веса головы Софии онемела.

– Детка, я бы хотел. Честное слово. Я бы с радостью.

И хочу. Честно. Интересно, насколько шикарно в кинотеатре с этими парными сиденьями? Джейсон говорил, что они откидываются. Я ни разу не видел кино «Аймакс», потому что предаваться благоговению в одиночку кажется мне попустительством себе, раз теперь для нас открыт целый мир совместных переживаний.

Сев, София шмыгает носом.

– О боже мой! Наверное, я похожа на панду. Пойду чуток умоюсь, ладно? И принесу тебе еще пива. Холодного.

– Лады, – отзываюсь я, хотя предпочел бы провести так всю ночь, пусть рука хоть отсохнет.

Я провожаю взглядом Софию, мягко передвигающуюся по спальне, и мне приходит в голову, что в здравом уме она выглядит более жалкой, чем в безумии.

Это я могу изменить. Дайте только месяц. Дайте мне только сегодняшнюю ночь, ради всего святого.