Сияющие - Лорен Бьюкес

Кирби забирает у нее альбом и листает дальше сама. Проблема с такими снимками заключается в том, что они вытесняют воспоминания. Остановленное мгновение уходит в небытие.

– О, господи! Посмотри, что у меня на голове.

– Это не я заставила их сбрить. Тебя тогда чуть не выгнали из школы.

– Что это? – почти кричит Кирби, но шок побороть не может. Ее охватывает ужас, вязкий, как болото.

– Дай-ка. – Рейчел берет фотографию. Та размещена на открытке с витиеватой надписью: «Приветствуем вас в Великой Америке! 1976». – Это мы в парке аттракционов. Ты плачешь, потому что боишься кататься на американских горках. Тебя вообще всегда укачивало в транспорте, мы и не ездили никуда.

– Нет, что у меня в руке?

Рейчел всматривается в изображение плачущей девочки.

– Даже не знаю. Пластмассовая лошадка?

– Откуда она взялась?

– Кирби, я не могу помнить родословную всех твоих игрушек.

– Рейчел, пожалуйста, подумай!

– Ты ее где-то нашла. Долго везде носила с собой, пока не полюбила что-то другое. Ты все время меняла свои пристрастия. Потом у тебя была какая-то кукла с разноцветными волосами, блондинка и брюнетка сразу. Мелоди? Тиффани? Похожее имя. У нее были шикарные наряды.

– Где эта лошадка сейчас?

– Если ее нет в одной из этих коробок, выбросили. Не могу же я хранить все. Что ты делаешь?

Кирби разламывает коробки, вываливая содержимое на переросшую траву.

– Остановись! – Рейчел старается говорить спокойно. – Мало удовольствия потом все это собирать.

В коробках свернутые рулоном плакаты, какой-то отвратительный чайный сервиз с коричневыми и оранжевыми цветами от бабушки из Денвера, у которой Кирби пробовала жить в четырнадцать; высокий медный кальян с отломанным наконечником мундштука, раскрошенный ладан, пахнущий падшими империями; помятая серебристая гармоника, старые кисти для рисования и высохшие ручки; фигурка танцующих кошек, которых Рейчел рисовала на кафельных плитках: они какое-то время неплохо продавались в местной художественной лавке. Индонезийские клетки для птиц, кусочек слонового бивня с нанесенным рисунком (настоящая слоновая кость!), Будда из нефрита, лоток от принтера, набор переводных букв «Летрасет»; и ко всему прочему целая тонна тяжеленных книг по искусству и дизайну со множеством закладок из оторванных бумажек. Бусы и цепочки, а также несколько «ловцов снов», на изготовление которых они потратили целое лето, когда Кирби было десять. Некоторые дети на каникулах, чтобы подзаработать, продавали лимонад, а Кирби – сплетенные из ниток паутины со свисающими стеклянными шариками. Чего удивляться, что она выросла такой, какой выросла.

– Мама, где мои игрушки?

– Я собиралась их отдать.

– Значит, так и не собралась, – комментирует Кирби, отряхивая колени. Зажав фотографию в руке, она спешит в дом и спускается в подвал.

Наконец находит выцветший пластиковый чемодан в сломанной морозильной камере, которую Рейчел использует как ящик для хранения всего. Он оказывается под мешком со старыми шляпами, в которые когда-то любила наряжаться Кирби, за деревянной прялкой, уж точно интересной для антиквара.

Рейчел наблюдает за ней, сидя на верхней ступеньке лестницы:

– Ты меня по-прежнему удивляешь.

– Мама, замолчи.

Кирби нетерпеливо снимает крышку, будто с огромного школьного ланчбокса. Внутри лежат все ее игрушки. Пупс, который ей никогда не нравился, но был у всех девочек. Барби и ее подобия из всех профессиональных сфер. Бизнесвумен с розовым портфельчиком, наяда. Ни на одной из них нет туфель. У половины отсутствуют руки-ноги. А вот и брюнетка-блондинка, два в одном, без одежды; робот, превращенный в НЛО; кит-убийца в трейлере с надписью «Мир моря»; деревянная куколка с вязаными косичками из красных ниток, принцесса Лейла в своем белоснежном костюме, золотокожая Ивил Лин. Вот только подруг ей в детстве не хватало, чтобы со всеми этими куклами играть.

А внизу, под недостроенной крепостью из «Лего», населенной оловянными индейцами, тоже родом от бабушки, лежит пластиковая лошадка. Ее оранжевая грива испачкана чем-то липким. Наверное, соком. Но у нее прежние грустные глаза, глупая несчастная улыбка и бабочки на боку.

– Боже мой, – выдыхает Кирби.

– Ну наконец-то, – не терпится Рейчел. – И что теперь?

– Это он дал ее мне.

– Не нужно мне было предлагать тебе курить. Травка на тебя плохо действует.

– Послушай же меня! – практически кричит Кирби. – Это он дал ее мне. Тот ублюдок, который хотел меня убить.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – расстроенная и совершенно сбитая с толку, орет в ответ Рейчел.

– Сколько мне лет на этой карточке?

– Семь? Восемь?

На фотографии написан 1976 год. Тогда ей было девять, а когда он оставил ей лошадку, еще меньше.

– Плохо у тебя с математикой, мам.

Почему за все годы она ни разу об этом не вспомнила?

Она переворачивает лошадку вверх ногами. Под каждым копытом большими буквами написано: «СДЕЛАНО В ГОНКОНГЕ. ХАСБРО 1982».

Становится холодно. Косяк вдруг подействовал… Кирби опускается на ступеньки рядом с Рейчел. Берет ее руку и прижимается к ней лицом. На маминой руке выступают синие вены, словно речные притоки среди изящно прочерченных линий и первых пигментных пятен. «Мама стареет», – понимает Кирби, и с этой мыслью еще труднее свыкнуться, чем с историей лошадки.

– Мама, мне страшно.

– Правильно, нам всем страшно. – Рейчел прижимает ее голову к своей груди и гладит по спине, пытаясь удержать судорожно вздрагивающее тело дочери. – Тише, тише, девочка моя. Это же секрет, ты разве не знала? Все люди боятся. Все время.