Холодное время - Фред Варгас

– Нет, Виолетта. На сей раз, я думаю, он действительно помогает ему.

– Кстати, вино у него правда отменное, – сказал Вейренк.

– Да, – согласилась Ретанкур.

– А что, ваше вино и впрямь ничего, – сказал Левалле, словно эхом отозвавшись на слова далеких слушателей, сидевших в аэропорту Рейкьявика.

– Я покупаю его в Сансерруа. Недорого, у мелкого производителя.

– Адрес дадите?

– Конечно.

– Оно точно бодрит. Ну так вот, поскольку я был очень ничего, у меня завелась подружка, и мы с ней встречались три года. А потом она понесла, и мы решили пожениться.

– Вы хотите сказать, забеременела?

– Да, она была на пятом месяце. Ну а чего, я обрадовался. Уж мой-то ребенок не стал бы работать на скотобойне, я вам ручаюсь. Да и вообще родилась девочка. И вот к моей невесте приехала ее тетка, старая сука и ханжа, она терпеть меня не могла. И вот она ей сказала, что я из Сансонов и что у меня это все осталось в крови, потому что я работаю на скотобойне. Как будто одно к другому имеет отношение. Жрать-то надо, а как. Дело в том, что я ничего не сказал ей, Ариане то есть.

– Почему?

– Ну, бабы они чувствительные, они палачей не обожают, да и парней, которые весь день напролет забивают животных, тоже вряд ли, ну, нормально, а что. Вот я и наврал, что работаю в Ивлине у оптового торговца обувью – чтобы она не могла заявиться ко мне на работу. Я, само собой, все разузнал об обуви и так далее. Кожа натуральная, искусственная, стельки, шнурки, липучки и, главное, итальянское производство. Сказал, что работаю в отделе тапочек. Тапочки – это как-то надежно все же.

– Разумеется. Я бы так же поступил на вашем месте.

– Ну и, конечно, разразился скандал. В основном по поводу палачей. Ариана сказала, что из-за моего вранья она теперь “родит дочку палача”. И что она ни за что не останется с человеком, у которого “это в крови”. – Он снова сделал паузу. – Сейчас пройдет, пройдет, – сказал он, перед тем как Данглар остановил запись. – Если сильно нажать на глаза, слезы уходят внутрь. Я умолял ее, как мог, чего я только ей не говорил, но она все равно ушла. Когда она на меня смотрела, на ее лице появлялось отвращение. Она уехала далеко – к родственникам в Польшу, чтобы мне уже никогда не повидаться с дочкой.

Пауза.

– Он нажимает на глаза, – сказал Адамберг.

– И вот потом я разжирел как боров, у меня выпали волосы – в общем, плохо было дело, чего уж тут. Ее тетку я бы прикончил на месте, но она попала в аварию, так ей и надо, суке этой. А кто ославил Сансонов? Ведь парижские революционеры, скажете, нет? – Данглар снова включил запись. – Ведь фамилии других палачей из провинции никому не известны? Будь моя воля, я б их всех поубивал. Я от своего врача, кардиолога, – у меня сердце колотилось все время – узнал про это заведение, где показывают живую Революцию, он сказал, что там в конце они все помрут и что мне невредно будет пойти посмотреть. И правда, мне их театр пошел на пользу. В июле я перестану туда ходить и сяду на диету. Может, и бабу себе найду, Демулен так сказал. Хотя у меня ничего такого и в мыслях не было.

В аэропорту по-исландски и по-английски объявили посадку на рейс в Акюрейри. Они взяли сумки и пошли за Вейренком к нужному выходу.

– Это не он, – сказал Адамберг.

– Думаю, нет, – сказал Вейренк.

Они помолчали в надежде, что Ретанкур выскажет свое мнение, не понимая пока, вернется ли она к жизни или снова обратится в истукана.

– Несчастный, – сказала она. – Безобидный.

– Во сколько мы приземляемся? – спросил Вейренк.

– В девятнадцать пятнадцать по местному времени.

Адамберг вытащил из заднего кармана телефон.

– Это Данглар. Он спрашивает – телеграфным стилем, – что мы думаем о допросе.