Янтарные цветы - Джулия Хиберлин

– Оставляем! – с укором в голосе отвечает Эффи. – Конечно, оставляем! «Одинокий голубь» – моя самая любимая книга на свете. Я ее нарочно туда положила, чтобы не потерять.

Ни за что не угадаешь, правдивы подобные объяснения, или Эффи только что придумала их в попытке оправдаться.

Через два дня после казни Террела она должна переехать жить к дочери. В Нью-Джерси. Как подумаю, что мне придется жить без нее, сразу становится нечем дышать. Однако же я согласилась помочь своей подруге погрузить в коробки всю жизнь. По крайней мере, такой у нас был план.

Пока что Эффи ни с чем не согласилась расстаться по доброй воле. Даже четыре совершенно одинаковые чугунные сковородки поедут с ней в Нью-Джерси. Отличаются они лишь воспоминаниями, навеки вжаренными в их черные души. На одной, к примеру, Эффи готовила мужу любимые оладушки («Черничный сюрприз») в день его смерти. Сковорода со слегка заржавевшей ручкой принадлежала ее матери; после похорон Эффи едва не рассорилась из-за нее с сестрой, которая «катастрофически не умела готовить». Две другие дают потрясающую «едва горелую» корочку на жареной окре и кукурузных оладьях. А окры всегда мало, и жарить ее надо сразу в двух сковородках.

Эффи весьма элегантно распростерлась на кухонном полу в своей красной пижаме. Она похожа на старую голливудскую диву, только обстановка подкачала: пожелтевший черно-белый линолеум и шестидесятилетняя коллекция кастрюль и горшков. Кухня, как и весь остальной дом, выглядит так, будто ее разбомбили. Последние три дня Эффи доставала из шкафчиков, кладовок и полок все вещи и бросала их на кровати, пол, столы и прочие доступные поверхности. Теперь дом напоминает антикварную лавку после торнадо.

– Сью, ты что-то притихла. Убиваешься из-за Террела Гудвина, будь он неладен? – Я тут же прекращаю скрести морозилку. Вытаскиваю голову. Эффи назвала меня Сью, именем дочери, при этом задав самый непростой и злободневный вопрос в наших отношениях. – А что ты удивляешься? Я еще не совсем свихнулась, голубушка. Думала, уж после той ночи, когда полицейские вломились в мой дом и содрали с меня наушники, мы с тобой наконец все обсудим. Но ты молчишь. Конечно, оно так спокойнее, понимаю. Я и не против. Эта история с маньяком – лишь малая толика того, кто ты на самом деле. И я буду страшно по тебе скучать. И по Чарли. Я должна увидеть, как эта девочка вырастет. Она обещала научить меня разговаривать по «скахайпу». Кстати, я говорила, что вчера наконец побеседовала с женихом Сью? Он нью-джерсийский итальянец в пятом поколении. Сказал, что в его семье всегда было принято – и считается большой честью – ухаживать за стариками. По крайней мере, так я услышала. Половины из того, что он сказал, я вообще не поняла – первые пятнадцать минут мне казалось, что у него какая-то проблема с дикцией.

Я смеюсь: помнится, однажды я слышала, как Эффи лопочет на французском (при этом по-техасски растягивая гласные). Поверьте, это звучало куда хуже, чем хобокенский акцент. Но смеюсь я не от души. Пооткровенничать на дорожку? Нет уж, увольте. Я не хочу сниться Эффи по ночам. Не хочу, чтобы она видела, как мои зрачки превращаются в черные дыры, или чтобы она гуляла во снах по бесконечным цветочным полям, пахнущим смертью. Не хочу, чтобы она просыпалась с этим запахом в носу.

Где-то неподалеку от стола с неразобранным хламом начинает трезвонить мой телефон, и я с облегчением кидаюсь его искать. Он оказывается между пожелтевшей инструкцией к кофеварке «Санбим» и рецептом салата доктора Гэя. Не помню, чтобы я накрывала чем-нибудь свой телефон; такое чувство, что кухня превращается в злостный сорняк, который моментально разрастается и душит все живое.

На экране горит имя Джо. Меня охватывает тревога, смешанная с надеждой.

– Алло.

– Привет, Тесса! Билл сказал, что ввел тебя в курс дела насчет решения судьи. Ужасно, что так получилось…

– Да, он звонил. – Эффи рядом, поэтому я не могу ничего толком сказать.

– Я немного волнуюсь за Билла. По-моему, он уже несколько суток не спал. Никогда не видела, чтобы он принимал работу так близко к сердцу. Наверное, дело в Энджи – он боится ее подвести. – Если я прямо сейчас позволю себе хоть намек на чувство – к Биллу или Террелу, – то точно расклеюсь. Горячие слезы уже и так подступают к моему горлу. – Но я звоню по другой причине, – продолжает Джо. – Полиция поймала вандала, который пробрался в ваш двор. На сей раз он облюбовал лужайку перед домом католического священника в Боерне, и его взяли с поличным. Я подумала, ты захочешь подать на него в суд. Сейчас его отпустили под залог. Негодяя зовут Джаред Лестер. Ему вряд ли дадут срок – скорее просто оштрафуют и заставят отрабатывать.

– Хорошо. Спасибо. Я подумаю.

Я подумаю о том, как бы мне залечь на дно и никого сейчас не злить.

– Еще кое-что. Он с гордостью утверждает, что несколько недель назад посадил рудбекии у тебя под окном. Я проверила: образцы почвы из его гаража и твоего двора совпадают. Вряд ли он врет. На допросе он сам об этом заговорил, никто его не спрашивал. Вот такие дела. Ему всего двадцать три.

Читай: не мой монстр. С арифметикой у меня все нормально. Ему было пять лет, когда меня швырнули в могилу.

Эффи разглядывает мое горло: там наверняка сейчас пульсирует жилка. Одна слеза скатывается на старинную инструкцию с рисованной кофеваркой на обложке. Я начинаю методично выстраивать баночки со специями в ровные ряды.

И давно Джо это знает? Полиция успела поймать его, допросить и отпустить под залог. А сама Джо успела исследовать образцы почв. Давно, стало быть.

Но я не должна на нее сердиться. Проводя анализ земли, она наверняка понимала, что результаты не сильно меня обнадежат.

Мой монстр все еще на свободе.

На сей раз, когда дверь открывается, это я стою на пороге и хочу войти в дом.

Внимательно разглядываю его лицо – и сердце сжимается.

Я молча умоляю его увидеть меня насквозь, всю, до конца. Черноокую Сюзанну, которая беседует с покойниками, и художницу, которая сутками терзает краски и ткани, пытаясь доказать себе, что внутри ее еще осталась красота. Мать, которая назвала дочь в честь любимого папиного питчера – и бегуна, который никогда не останавливался.

– Выглядишь ужасно, – говорю я.

– Зачем ты пришла? – Билл при этом обнимает меня за талию и притягивает к себе.

В последние несколько дней мы почти не созванивались и не переписывались. Похоже, Билл все это время даже душ не принимал. Мне все равно. От него пахнет жизнью. Его подбородок царапает мою щеку, как наждачка. Наши губы соприкасаются, и на одно-единственное мгновение в мире не остается больше никого и ничего.

– Плохая идея, – говорит он, отстраняясь.

– Мои слова.

– Серьезно. Я еле живой. Давай лучше угощу тебя пивом, и мы поговорим.

– Как ужасно… про Террела. Как все ужасно!

– Да. Согласен, – мрачно кивает он.

– Прости, что так сдержанно говорила по телефону. Просто я была… потрясена.