В ее глазах - Сара Пинборо

И тем не менее я не знаю, что и думать. Вино прохладное и терпкое, я достаю из сумочки электронную сигарету и выхожу на балкон, впуская в душную квартиру свежий воздух. Адель утверждает, что она налетела на дверцу шкафчика, а Энтони утверждает, что это Дэвид ее ударил. Зачем Энтони врать? Хотя, если это правда, как Энтони это увидел? Подглядывал в окно? В понедельник Дэвид перенаправил Энтони к другому врачу, и я решила, это потому, что тот слишком к нему привязался. Но, возможно, на самом деле Энтони увидел что-то нежелательное для Дэвида.

От всего этого мне тошно, и я делаю еще глоток вина, хотя в голове у меня уже слегка плывет. Я сегодня толком ничего не ела, а теперь аппетит отбит начисто.

Я так поглощена своими мыслями, что не сразу понимаю – в дверь звонят. Поспешно иду открывать.

– Привет.

Это он. На часах нет еще и шести вечера, а он впервые за неделю заявился ко мне. Я уже решила, что он никогда больше не придет, и теперь слишком изумлена, чтобы что-то сказать, но все же впускаю его. С собой у него бутылка вина, он немедленно откупоривает ее и достает из серванта еще один бокал.

– Располагайся, – выдавливаю я, охваченная вихрем противоречивых эмоций.

– Если бы я мог, – отзывается он c полным то ли грусти, то ли жалости к себе смешком. Потом одним глотком опустошает свой бокал и наливает себе новый. – Что за день сегодня поганый, – говорит он, запрокидывая голову и издав тяжелый вздох. – Что за жизнь поганая.

Он очень много пьет; я понимаю, насколько много, только теперь, когда сама существенно сократила употребление спиртного. Может, алкоголь пробуждает в нем склонность к рукоприкладству? В этом его секрет? Я кошусь на него. Ссора, кулак, лицо.

– Я совсем ненадолго, – говорит он и, наклонившись ко мне, притягивает меня к себе на грудь. – Но я должен был тебя увидеть. Я твержу себе, что должен остановиться, даю себе слово, что остановлюсь, но это выше моих сил.

– Ты видишь меня целый день.

Я зажата и напряжена. От него в самом деле пахнет бренди или это мне только кажется? У меня вдруг мелькает ужасная мысль. Он что, пьет в офисе? Он целует меня в макушку, и сквозь перегар и лосьон после бритья я улавливаю его запах и не могу не думать о том, как он мне нравится. Я тоскую по нему одинокими ночами. Но если он считает, что мы с ним сейчас отправимся прямиком в постель, или вообще отправимся в постель, он очень ошибается. В последние несколько дней он на меня ни разу не взглянул, а теперь заявляется как ни в чем не бывало. Отстраняюсь и беру свой бокал. Пошел он к черту! Мой взгляд падает на его руку, держащую винный бокал. Такую сильную. Такую большую. Перед глазами у меня встает разбитая скула Адели. На этот раз я твердо намерена повести себя как настоящая подруга, которой она меня считает.

– Только не так, – возражает он. – Не как когда мы вместе.

– Вместе. – В моих устах это слово кажется мертвым. – По-моему, вместе – это не про нас, я не права?

Прислоняюсь к кухонной столешнице, вместо того чтобы пригласить его в гостиную или в спальню, как обычно. Сегодня я еще не разговаривала с Адамом, и я не намерена жертвовать этим разговором – во всяком случае, ради мужчины, который изменяет своей жене, а может, еще и бьет ее. Внезапно я чувствую себя страшно усталой. Адам возвращается домой через неделю с небольшим, так что этому безумию все равно настанет конец. Может, оно и к лучшему.

Он слегка хмурится, осознав, что я не в духе.

– У тебя все в порядке?

Пожимаю плечами. Сердце у меня колотится как сумасшедшее. Терпеть не могу конфликтных ситуаций. Совершенно в них теряюсь. Вместо того чтобы без обиняков высказать, что не так, я молчу и дуюсь, как подросток. Одним глотком допиваю вино и собираюсь с духом. Пошло все к черту! Это мой единственный шанс поговорить об их браке. Есть одна вещь, которая может быть мне известна совершенно законным образом.

– Сью рассказала мне, что произошло. Про родителей Энтони Хокинза. Что они сказали?

– Слава богу, хоть с этим разобрались. Только этого мне сегодня не хватало.

Он смотрит на меня, и при виде вопросительного недоверия в моих глазах его лицо мрачнеет.

– Да уж, Луиза.

– Что? – огрызаюсь я.

Сейчас, когда он рядом со мной, я сама не понимаю, как у меня могла даже закрасться мысль о том, что он на такое способен. Но вокруг творится столько всего, что не укладывается в рамки здравого смысла, и я вообще уже ничего не понимаю.

– Ты в самом деле считаешь, что я мог ударить свою жену?

– Я уже вообще не знаю, что я думаю. Ты никогда не говоришь о своем браке. О своей жене. Ты делаешь свое дело… – Я обвожу рукой свою жалкую маленькую квартирку, как будто он трахает ее, а не меня. – Во всяком случае, когда тебе это удобно. Мы разговариваем, но никогда не обсуждаем твой брак. Ты закрываешься каждый раз, когда я пытаюсь о чем-то тебя спросить, и у тебя вечно такой несчастный вид, что я просто не понимаю, что тебя там держит. Рядом с ней. Какого черта ты не можешь просто взять и развестись?

Меня уже просто несет, я больше не могу сдерживать свое недоумение и обиду, они яростным потоком изливаются из меня, шипя и булькая. Я видела разбитую скулу Адели. Я знаю, какая она уязвимая. Знаю про звонки. Я не могу упомянуть ни одну из этих вещей, как бы мне ни хотелось услышать объяснения, так что мне ничего больше не остается, кроме как вновь вернуться к обсуждению дурдома, в который превратилась наша жизнь. Дурдома, о котором он в курсе лишь наполовину.

Дэвид смотрит на меня с таким видом, как будто я нанесла ему удар в самое сердце, но я уже не могу остановиться:

– Я имею в виду, по отношению к ней это тоже не очень-то честно. То, что ты делаешь.

– Ты в самом деле считаешь нужным спросить меня, не бил ли я ее? – обрывает он бессвязный поток моих излияний. – Ты что, совсем меня не знаешь?

Я с трудом удерживаюсь, чтобы не расхохотаться.

– Знаю ли я тебя? Как я вообще могу тебя знать? Вот ты меня знаешь – я вся как на ладони. Ты знаешь про меня практически все. Мы только обо мне и говорим. А вот ты… Я не знаю, что я должна о тебе думать.

– Разумеется, я ее даже пальцем не тронул. – Он поникает, разом сдувшись, как воздушный шар, из которого выпустили воздух. – Она утверждает, что заехала себе в лицо дверцей кухонного шкафчика. Понятия не имею, правда это или нет, но точно знаю, что я ее не бил.

Меня затопляет волна облегчения. По крайней мере, их версии сходятся.

– Энтони явился к нам домой в воскресенье вечером, – продолжает между тем он, – но я был в душе. Похоже, он увидел ее лицо и сочинил эту историю – то ли чтобы привлечь мое внимание, то ли чтобы меня задеть, то ли еще зачем-нибудь.

Может, это и правда. Похоже на правду. И теперь я чувствую себя последней сволочью за то, что усомнилась в нем, что усомнилась в ней. Но что мне остается делать, когда в голове у меня неотступно крутятся все эти вопросы? Про них, про нас, про то, во что все это выльется.