Лед - Бернар Миньер

Диана слышала разговоры об этом лекарстве. Клозапин был атипическим антипсихотическим средством, применявшимся в случаях шизофрении, устойчивой к другим лекарствам. Как у большинства медикаментов, применяемых в психиатрии, побочные действия клозапина могли быть опасными: недержание, обильное слюнотечение, падение зрения, увеличение веса, судороги, тромбоз…

— Надо хорошо усвоить, что насилие и опасность здесь всегда рядом, — продолжал Алекс с полуулыбкой, похожей на оскал.

Диане показалось, что она слышит голос Ксавье: «Разум развивается в условиях перемен и опасности».

— В то же время это место гораздо безопаснее, чем некоторые кварталы в каком-нибудь большом городе, — поправился Алекс со смешком, тряхнул головой и продолжил: — Между нами говоря, еще не так давно психиатрия находилась на пещерном уровне. На пациентах проводили редкие по варварству эксперименты, ни в чем не уступавшие инквизиции или нацистским застенкам. Теперь средства развились и поменялись, но дел непочатый край. Здесь никогда не говорят о выздоровлении. Только о стабилизации, положительной динамике…

— А еще какие-нибудь нагрузки у вас есть? — спросила Диана.

— Да. Много административной работы: возня с бумагами, всякие формальности. — Он бросил короткий взгляд в окно. — Есть еще собеседования с больными, которые медперсонал проводит по предписанию доктора Ксавье и старшей медсестры.

— Как их проводят?

— Очень просто. Существуют испытанные техники, стандартные вопросники, но бывают и импровизации… Надо соблюдать по возможности нейтральную позицию, не обнаруживать излишней настырности, стараясь снять напряжение и беспокойство, держать паузу. Иначе есть риск достаточно быстро столкнуться с серьезными проблемами.

— Ксавье и Ферней тоже проводят собеседования?

— Конечно.

— В чем отличие их бесед от ваших?

— Да ни в чем. Разве что некоторые больные рассказывают нам то, что не доверяют им. Ведь мы каждый день проводим с ними больше времени, стараемся установить доверительные отношения между пациентами и персоналом, разумеется не нарушая терапевтической дистанции. Если только Ксавье и Элизабет не назначат лекарства и схему лечения… — Последнюю фразу он произнес каким-то странным голосом.

— Похоже, вы не всегда одобряете их назначения, — едва заметно нахмурила брови Берг.

— Вы здесь новичок, Диана. Еще увидите…

— Увижу что?

Алекс быстро исподлобья взглянул на нее. Очевидно, ему не хотелось касаться этой темы. Но она ждала, и в ее глазах застыл вопрос.

— Как бы это сказать?.. Вы же понимаете, что находитесь в таком месте, которое не похоже ни на какое другое. Мы ведем пациентов, которых иные учреждения принять не могут. То, что делается здесь, не имеет ничего общего с тем, что происходит в других клиниках.

— К примеру, электрошок без анестезии у пациентов из сектора А?

Она тут же пожалела о том, что сказала. Теплый, дружеский взгляд Алекса сразу похолодел на много градусов.

— Кто вам это сказал?

— Ксавье.

— Да бросьте!

Он опустил глаза, уткнулся в чашку с кофе и нахмурился. Ему явно не понравилось, что его втянули в такой разговор.

— Я не уверена, что это законно, — настаивала Диана. — Разве французский закон позволяет такие вещи?

Алекс поднял голову и заявил:

— Французский закон? А вы знаете, сколько психиатрических больных принудительно госпитализируют в этой стране каждый год? Пятьдесят тысяч!.. Для современных демократий помещение больного в лечебное учреждение против его воли — исключительный случай. Но не для нас. Люди, по факту или предположительно страдающие умственными расстройствами, имеют гораздо меньше прав, чем здоровые. Хотите задержать преступника? Дождитесь шести часов утра. Зато если кого-то обвинят лишь на том основании, что сосед настрочил на него донос с просьбой о принудительной госпитализации, полиция примчится и днем и ночью. Правосудие вмешается только тогда, когда человека уже лишат свободы. Но только в том случае, если этот человек знает свои права и сумеет их защитить. Вот что такое психиатрия во Франции. Прибавьте еще отсутствие средств, злоупотребление нейролептиками, дурное обращение. Наши психиатрические клиники стали зонами бесправия, а эта — в гораздо большей степени, чем остальные. — Такую длинную тираду он выпалил с горечью, и улыбка сошла с его лица.

Алекс резко поднялся, оттолкнул стул и посоветовал Диане:

— Оглядитесь вокруг и составьте собственное мнение.

— Мнение о чем?

— О том, что здесь творится.

— А здесь что-нибудь творится?

— Какая разница? Ведь вам хочется узнать побольше, разве не так?

Она проследила глазами, как он отнес свой поднос и вышел из кафе.

Сервас прежде всего опустил жалюзи и зажег свет. Ему не хотелось встретиться с журналистами и попасть в объективы фотокамер. Молодой автор комиксов отправился домой. В конференц-зале Эсперандье и Циглер что-то строчили на клавиатуре ноутбуков. В углу стояла Кати д’Юмьер и разговаривала по мобильнику. Выключив телефон, она уселась к столу. Сервас окинул их взглядом и вернулся к своим выкладкам.

В углу у окна стояла белая доска для объявлений, наподобие школьной.

Он пододвинул ее поближе к свету, достал маркер и написал в две колонки:

— Как вы думаете, этого достаточно, чтобы считать, что оба преступления совершили одни и те же лица? — спросил Сервас.

— Есть сходства, но видны и различия, — отозвалась Циглер.

— В любом случае оба преступления совершены в одном городе с интервалом в четыре дня, — заметил Эсперандье.

— Согласна. Вероятность того, что их совершили разные люди, очень мала. Несомненно, здесь поработал один и тот же преступник.

— Или преступники, — уточнил Сервас. — Вспомните, о чем мы говорили в вертолете.

— Я не забыла. Мы сможем окончательно связать эти два преступления, если у нас будет одна вещь…

— ДНК Гиртмана.

— ДНК Гиртмана, — подтвердила она.

Сервас приподнял жалюзи, посмотрел в окно и снова опустил их с сухим треском.

— Вы действительно полагаете, что ему удалось выйти из института и пройти мимо ваших постов?

— Нет, это невозможно. Я сама проверяла посты. Через такую плотную сеть он пройти не мог.

— В таком случае это не Гиртман.

— На этот раз не он.

— Если так, то можно предположить, что тогда тоже был не он, — подал голос Эсперандье, и все головы повернулись к нему. — Гиртман не поднимался на фуникулере, там был кто-то другой. Этот тип, вольно или невольно, имел с ним какие-то контакты в институте и занес в кабину его волос.