Завтра нас похоронят - Эл Ригби

[Городской морг № 2. 11:12]

— Что ты стоишь, Карл? — Рихард тяжело вздохнул и сделал приглашающий жест. — Заходи…

В морге было холодно, и слова вырвались изо рта облачком пара. Ларкрайт непроизвольно скривился: он прекрасно знал, что именно увидит. По крайней мере, догадывался. И всё же дошёл до комиссара и нерешительно остановился рядом.

Карл никогда не боялся мёртвых, а за годы своей работы даже привык к ним — слишком часто приходилось смотреть на трупы. Но вида мёртвых детей он не переносил. Просто не мог. Это было таким же противоестественным, как действующие в стране «антикрысиные» декреты. А особенно противоестественным для Ларкрайта было видеть незашитые разрезы на бледных телах — в тех местах, где находились внутренние органы. Раньше находились.

И тем не менее, всё то время, что патологоанатом водил их от ящика к ящику, показывая и объясняя, инспектор держался. Это нужно было для протокола, ведь дело о таинственных убийствах крысят повесили именно на их управление, что было вполне ожидаемо. И оставить наедине с трупами Рихарда инспектор не мог: он знал, что комиссар тоже боится… Боится увидеть в одном из ящиков кого-то знакомого…

Где сейчас была его дочь? Часто ли он думал об этом? Ларкрайт не знал. Но неосознанно внимательно смотрел на лицо Ланна и держался к нему поближе.

А патологоанатом, давно привыкший к своей работе, монотонно бубнил, переходя от одного детского тела к другому:

— Вырезаны обе почки и селезёнка…. Вырезана почка и печень… вырезано…

Так, будто такое случалось каждый день. Карлу хотелось зажать уши.

— О, а вот это интересный случай… вырезано сердце.

Инспектор взглянул на девочку-подростка, чем-то похожую на Вэрди. К счастью, это всё же была не она, но от одного вида застывшего лица Ларкрайта затошнило. Комиссар Ланн наклонился над телом и начал рассматривать разрезы. Некоторое время он делал это молча, но как только патологоанатом отошёл, прошептал Карлу:

— Это его рука. Я узнаю то, как сделан надрез. Гляди, Карл.

Перебарывая себя, инспектор оглядел незарубцевавшиеся края кожного покрова и выдохнул:

— Откуда вы знаете?

— Он делал операцию моей дочери. Вырезал аппендицит.

Произнеся это, Рихард отошёл. Карл ещё раз посмотрел на девочку и поспешно отвернулся.

Мёртвые тела крысят начали находить ещё полторы недели назад — вскоре после погрома на базе Речных. В большинстве своём трупы были сброшены в реку, но некоторые обнаруживались в подвалах — хорошо сохранившиеся в холоде, но уже частично поглоданные бездомными кошками и собаками. В газетах говорили о маньяке, той же версии придерживалось и непосредственное начальство Ланна. И только они двое знали: да, маньяк есть, но… сумасшедший ли он? Едва ли.

Комиссар уже говорил с патологоанатомом. И судя по недовольному лицу Рихарда, ни к чему хорошему двое мужчин не пришли.

— Я не могу сказать вам того, чего не знаю. Да, это был хирургический нож, и, вероятнее всего, все операции делали профессионалы. Один ли это был человек? Не знаю.

— Края всех ран одинаковы, неужели вы не видите?

Выцветшие глаза патологоанатома блеснули за стёклами очков:

— Вижу, герр Ланн. Но если вдруг вы не знаете, врачей, в общем-то, учат оперировать по одинаковой методике. Так же, как вас, полицейских, учат стрелять.

Карл прекрасно знал, каких трудов Рихарду стоило взять себя в руки. И всё же тот справился и негромко ответил:

— Что ж, благодарю. Если что-либо узнаете, обязательно свяжитесь со мной. Пойдём, Карл.

Ларкрайт был рад отойти от последнего холодильного ящика, где лежала девочка, похожая на Вэрди Варденгу. Только с вырезанным сердцем…

В небе сгущались серые тучи, мелкий колючий снег падал на мостовые и кружился в воздухе. К городу подступала зима, и это чувствовалось очень остро. Она пришла поздно и поторопилась занять свои привычные территории — чтобы все забыли об её опоздании.