Наказать и дать умереть - Матс Ульссон

Андерслёв, ноябрь

Арне единственный проснулся в то утро бодрым.

Эва выглядела хмурой и определенно не была настроена на поцелуи в щечку.

Кроме того, я понял, что вчера она вернулась с прогулки лишь ради разговора с Арне.

– То, что вы выяснили, по-своему впечатляет, но… ничего нам не дает. Так мне кажется. Мы не может сейчас позвонить господину Бергстрёму и сообщить, что подозреваем его в убийстве трех женщин.

– Как минимум трех, – поправил Арне.

Она кивнула:

– Я и сама в этом не уверена, поскольку то, что вы мне здесь предоставили, нельзя считать доказательствами.

Эва Монссон сидела спиной ко мне и обращалась к одному Арне. Она держала чашку обеими руками и время от времени дула на кофе.

– Но Интерпол… – начал Арне.

– Не стоит ждать быстрых результатов.

– А что, если он примется за свое?

– Мы не можем засадить его за решетку на основании всего этого. Я поговорю с начальством и прокурором. Если получится, он инициирует расследование и возглавит его. – Эва стукнула чашкой о стол. – Лично мне больше нечего с вами высиживать. Я еду в участок и передаю материалы в отдел убийств. А там посмотрим.

Я полагал, что если девушка из Южной Африки опознает Бергстрёма, его можно схватить и потащить на допрос. Однако в этом случае раскроется и моя ложь, поскольку Герт-Инге вряд ли удержит язык за зубами. А ведь Бергстрём, если ему верить, знал больше, чем я думал. Угрожающий тон его писем не оставлял в этом сомнений. Оба мы оказались в ситуации, которую Квентин Тарантино называл «мексиканским противостоянием».

Я не был уверен, что совершил преступление, но, вероятно, дело обстояло именно так: «сокрытие улик» – чем не нарушение закона?

В общем, надо действовать. Во-первых, искать оставшихся жертв Бергстрёма. Во-вторых, добраться до него раньше полиции. Но что я ему скажу? Уговорю молчать, когда судья упечет его за решетку на всю оставшуюся жизнь?

Эва уехала в Мальмё, Арне занялся посудой, а я вышел в его кабинет позвонить Бодиль. Она не отвечала, но я улыбался, слушая ее голос в автоответчике.

Я не оставил сообщений.

Вместо этого включил ноутбук и вошел в почту. Первым бросилось в глаза письмо от человека, который «знал больше, чем я думал». Кроме того, объявилась Малин Фрёсен. Ее ответ сводился к фразе: «Вполне возможно, но это случилось так давно».

Сесилия Джонссон была почти уверена. Почти, но не стопроцентно. В конце концов, это всего лишь фотография.

Мария Ханссон не ответила, но я не волновался. Она не походила на человека, который часто проверяет электронную почту.

– Две из них уже отписались, – сообщил я Арне. – Ни одна ничего не может утверждать наверняка. Та, что из Новой Зеландии, больше уверена, чем та, что из Блекинге. Боюсь, всё слишком неопределенно.

Арне сидел за столом и выжидательно смотрел на меня:

– И что ты собираешься делать?

– Точно не знаю, но…

– Но?..

– Не знаю, Арне, по-моему, мне нужно поговорить с Бергстрёмом, встретиться с ним.

– А почему ты не хочешь предоставить это Эве и полиции?

Арне хотел, чтобы я ему открылся, но я боялся лишиться его поддержки. Дураком Арне не был, многое понимал, еще больше предчувствовал. Но даже он не представлял, как много я утаил от Эвы.

Уже в постели я подумал, что должен каким-то образом обезвредить Герта-Инге Бергстрёма. Эта мысль пугала меня, но не отпускала.