Квинканкс. Том 1 - Чарльз Паллисер

Когда мое ученичество подошло к концу, собственницы школы предложили мне постоянное место, но без того жалованья, на какое я, при своем таланте и усердии, могла бы рассчитывать. Мы согласились расстаться — для меня это не было большой потерей, так как две сестры, владевшие и управлявшие заведением, были женщины грубые и ограниченные и не вызывали у меня теплых чувств.

И вот я отправилась в Лондон, и в скором времени мне — как я думала — посчастливилось получить место при семействе Момпессонов. Вначале — чтобы не пускаться в подробности — местом моей службы был Лондон, но затем мы с моей воспитанницей были отправлены в загородное имение Момпессонов. Вскоре я полюбила Генриетту, это странное, несчастливое дитя, — полюбила тем больше, что все остальные, включая даже слуг, ее третировали. С моей стороны было бы не совсем правильно с излишней откровенностью распространяться о своих нанимателях, которые к тому же, как ты говоришь, приходятся тебе родней; поэтому скажу только, что чем меньше мне приходилось общаться с сэром Персевалом и леди Момпессон, тем счастливее жилось. В отношении же их сыновей, Дейвида и Тома, ничто не обязывает меня к такой же щепетильности, поэтому не скрою: сравнимые с ними образчики, соответственно, лживого себялюбия и тупой жестокости отыскать трудно. Но я опережаю события; пока мы с Генриеттой были в Хафеме, в начале того лета — всего два года прошло, а можно подумать, целый век! — я была очень счастлива. Если не считать экономку, миссис Пепперкорн, и еще нескольких слуг, мы с нею были одни. Девочка постоянно грустила, но о причинах своей печали (я приписывала ее раннему сиротству) предпочитала молчать и также ни словом не пожаловалась на жестокое обхождение родных.

Мне не понравилось, что ее заставляют носить корсет для спины, я написала об этом ее опекунам, но ничего не добилась. Еще меня встревожили рубцы у Генриетты на руках, хотя откуда они взялись, она не говорила. В те счастливые времена я ни о чем не догадывалась.

Постепенно я завоевала доверие Генриетты и сделалась первым — или почти что первым — другом этого робкого ребенка. Идиллия, однако, не могла продолжаться вечно: семейство, за исключением мистера Момпессона, не пожелавшего расстаться с удовольствиями столицы, позднее в тот же год вернулось в свое имение — тебе это известно, потому что вскоре затем я познакомилась с Джонни. Я узнала, как мало мои наниматели заботились о своей маленькой подопечной, как третировали ее, как позволяли Тому ее запугивать и мучить. Но мало этого: после Рождества, когда все чада и домочадцы переместились обратно на Брук-стрит, возникло непредвиденное осложнение. Я всегда старалась держаться подальше от домашних, и это бывало нетрудно, поскольку наши с Генриеттой спальни находились в верхнем этаже, а питались мы обычно вдвоем в классной комнате, но совсем исключить общение с семейством было невозможно. Бывало, мне попадался на пути мистер Момпессон, и вскорости пришлось убедиться в том, что он проявляет ко мне особое внимание. Такого не позволял себе даже его неотесанный братец, запасов ума у которого хватало только на собак и лошадей (с ним мне случалось время от времени сталкиваться в Хафеме). Разумеется, я всячески старалась избегать мистера Момпессона, но он начал навязывать мне свое общество и, хуже того, находил возможности говорить со мною с глазу на глаз. Я взяла себе за правило обращаться к нему только в присутствии третьих лиц, он в ответ удвоил свою докучливость и наглость в тех редких случаях, когда мне не удавалось от него скрыться.

Наконец он застал меня как-то одну в библиотеке, преградил мне выход, повел себя с непозволительной распущенностью, а затем, злой из-за моего сопротивления, отпустил совершенно неприемлемое замечание. Возмущенная до глубины души, я вырвалась за порог и немедля отправилась к сэру Персевалу и леди Момпессон. Я влетела в их гостиную чуть ли не в слезах и жалобу на их сына изложила в манере, заслуживающей доверия и уважения. Прием, который они мне оказали, был равносилен пощечине. Высокомерно-презрительно они предположили, что я поднимаю слишком много шума из-за обычного проявления юношеской горячности. Собрав все свое достоинство, я удалилась и в своей комнате пришла к выводу, что, поскольку мои слова не принимают всерьез, необходимо искать какой-то выход. Терпеть поступки такого рода, какие позволил себе мистер Момпессон, было для молодой женщины, находящейся в подчиненном положении, слишком рискованно, и разум подсказывал, что нужно присматривать себе другое место работы. В то же время я знала, что неприятность, с которой я столкнулась, выпадает на долю молоденьких гувернанток сплошь и рядом, причем те, кто, на беду, наделен привлекательной внешностью, подвергаются опасности в первую очередь. Мне подумалось, что лучше будет справиться с этим затруднением, а не бежать от него на новое место, где наверняка придется столкнуться с тем же самым. Еще одной, и более веской, причиной остаться была привязанность к Генриетте. Когда мы вернулись в лондонский дом, я узнала от ее двоюродной бабушки, жившей там же, кое-что о том, ради чего опекуны Генриетты согласились на эту обязанность.

Поэтому я решилась остаться, но на случай, если положение на Брук-стрит сделается невыносимым, получать сведения о других вакансиях. Именно с этим намерением я зарегистрировалась в лондонском бюро по найму, и это был счастливый шаг, потому что через бюро вы с Джонни меня нашли.