Возлюбленная тень - Юрий Милославский

Все, что еще оставалось от чернолесья на правом берегу Северского Донца, начиная с Изюмской черты и дальше – вплоть до самого Екатеринослава, – сочетание клена, ясеня, ильма, вяза, осины и прочих, – постепенно теряло листья, но даже к исходу третьей недели сентября сохранило достаточную густоту, отличаясь от первых дней месяца лишь цветом, – и проникновенностью крайних тонов идущего по верхам норд-веста. Зато поближе к воде, на низовых сторонах, при устьях, то есть там, где в Северский Донец впадают Оскол и другие малые речки, вроде Каменки и Балаклейки, а поверхность болотиста и отчасти песчана, произрастают ольха, береза и осокорь; из родючих дерев – черемуха и калина, здесь осень зашла поглубже. И все же в полуверсте по обходной тропинке, или в нескольких десятках саженей прямо ввысь, задравши очи, – во Святых Горах, среди меловых скал, поросших сосною и дубом, покажется сухо до самого ноября, – в особенности, если проделать путь из губернского города на Змеев и Балаклею – в протяжении слюдяного тумана и в виду бедных зеленей на полях, которые непременно успеют оказать свое воздействие на сердце почти всякого дорожного человека. За последние три-четыре десятилетия левое побережье далеко заросло черноватою крапивою; она заполонила и заболотила многочисленные источники, откуда теперь и осенью не напьешься. Здесь – рождение и коренное жилище чудовищных комаров, пробивающих насквозь любую негрейкую одежду, хотя бы и на подкладке. Впрочем, на мошку в этих краях жаловались постоянно. Ее тучи набивались скотине в глаза и ноздри и удушали насмерть. Только овцы паслись, нимало не опасаясь губительных нападений, так как мошка не терпит овечьего духу. Возле овечьих стад путники искали ночлега, а утром – переплывали на Святогорскую сторону, направляясь к знаменитому Успенскому мужскому монастырю.

Основанный при патриархе Московском Филарете Никитиче и митрополите Киевском Иове Борецком в 1624 году, хотя бы и на испокон веков намоленном участке, он не мог быть отнесен к обителям очень древним. А расположенный в тридцати верстах от него уездный городок Изюм устроился полковником Григорием Ерофеевичем Донец-Захаржевским не менее чем шестьюдесятью годами позже; изюмский же городской герб был Высочайше конфирмован только 21 сентября 1781 года: на золотом его поле три виноградные лозы показуют именование города, а также, что плод сей в окрестностях его родится, как утверждалось в бумагах по екатерининской склонности к преувеличениям.

Вообще, Область Расселения Слободских Полков у властей числилась молодою; но при этом в служебной переписке настойчиво повторялся вопрос: не имеют ли местные жители странных каких обычаев? Нет ли чего особенного в их нравах, поверьях, обрядах, образе жития и обхождения? Не относятся ли между ними какие предания?

– Нет, – доносили с мест. – Жизнь свою препровождают они приличную поселянину; чтобы имели странные обычаи, особливое что в нравах, не видно; развалин старых городов по здешним местам довольно, но о таковых древностях по преданиям никаких обстоятельных известий не дошло; при реке Удах есть городище, называемое Каганово, и о нем также ничего, кроме несбыточных басней, обстоятельно не слышно.

Но следователь Александр Иванович не доверял ни скрытным и двуличным соотичам-слобожанам, ни показанным в описях и реестрах датам. Его убеждали только факты, а именно клекот в названиях рек – и ответный взгляд степного идола, иссеченного из самородного камня: вот, ты проехал и пристально посмотрел, душевно вооружась против объемлющего тебя мечтательного страха; но в жалкую твою, покрытую веснушками и чуткими язвочками, зудящую спину уже соблаговолили уставиться – так, что волосы у тебя на шкуре подлетывают торчмя: кто ты есть? – а ты? – да неужели не знаешь?