Возлюбленная тень - Юрий Милославский

– Только родному, понял?! Только родненькому! А тебе я спустить дала, чтоб ты не расстраивался! А любимому – хоть на клычок, хоть буравчик, хоть розеточку, хоть бахчисараечку! Чтоб ему приятно было!

Фанера с дребезгом отлетела, и низкорослый юноша-прапорщик, улыбаясь, покинул комнатку.

А вдогонку за ним, бряцая частым металлическим наворотом сапожек из сайгачьей замши, в черно-атласном платье, шитом золотою ниткою, на золотых же пуговицах-клепках, от плеч кружевная, а снизу – короче не бывает, показалась девушка-жиганка – камелия, крестница Киприды; по всей вероятности, приезжая из Великороссии, взятая в лом прямо от стойки в аэродромовском ресторане. Она все еще кричала, и губы ее были в исступлении нагнетены.

Красавицу с осторожностью удалили в женскую камеру, а взамен вызвали дядьку Гупало.

За два десятка часов своего ареста – вдобавок днем его посылали на уборку погрузочных дворов при балашовских пакгаузах – слобожанин оброс и еще засалился. При виде следователя Александра Ивановича он незамедлительно принялся виноватиться и сокрушаться – и все это, как водится, не без буффонства, не без истерического многократного переспроса: а куда ж присесть? на стулку? на тубаретку? – но Титаренко посыла не принимал.

Несколько переждав – и не столько слобожанское актерничество, сколько истязающий сердце припадок словобоязни, – он подперся сведенными тыл к исподу ладонями, ибо голова его тяготела укануть лбом в покореженную столешницу, и сказал:

– Бабку вашу есть кому забрать?

– Она абсулютно нормальная, – сразу отозвался Гупало. – Може, как говорится, нервная, та, знаете, некультурная.

– Смотрите сами, дядьку, – почти не отводя подбородок, устроенный в перекрестье больших пальцев, еле слышно предостерег Титаренко. – Экспертиза в ее случае дело формальное, диагноз ей поставят «деменция», старческое это… слабоумие, и переведут – туда, где у них на тридцати койках пятьдесят пенсионеров лежат валетом. Кому это надо? Так что если скажете, кто в состоянии ее до дому отвезти, мы его уведомим.

Эта очередная попытка затаиться, подставить вместо своего собственного и единственно возможного жизнепроживания какое-то иное, чаемое как более ловкое, юркое, еще не утратившее права на счастливые неожиданности и удачные исходы, – попытка эта предпринималась следователем Александром Ивановичем не по здравому рассуждению, а для грядущего внутридушевного отчета: все испробовано, прошу пощады! Но желая довоевать до конца и принудить подследственного к выдаче сообщников, он продолжал:

– Вам еще здесь свою пару неделечек отбурлачить придется, бабушка-старушка там пока спокойно дойдет, а племяша у нас студенты разберут на запчасти.

– Они ж позаболеют усе! – шепнул Гупало.

– Что значит «позаболеют»?

– Та вы же знаете: ото, как с вас они тянут, чтоб вы не ушли далеко, так, ото, в клинике тетка Наташка все на себя потянет; о-те старенькие, что там лечатся, усе поумрут; и персонал обслуживающий позамучается. А студенты хай не дотрагуются! – поднял он голос. – Бо то никто и не скажет, что оно будет, так ото ж нам с вами спешно надо…

По традиции Титаренко вознамерился было не мирволить наглому болтуну, расправиться с ним, как он того заслуживает; но накопленный за последние дни недосып взял свои меры: следователь Александр Иванович лишь презрительно пожал плечами, не удостаивая больше вниманием ни Гупало, ни других, подобных ему невидимых подлецов, раз они такие, что не погнушались подкрасться – и окружить.

Чулан-выгородка, где проводился допрос, охватывал часть капитальной стены с окном, обрешеченным между переплетами. Оконный проем был до того глубок, что подоконник мог бы использоваться в качестве дополнительного стола, возникни в нем надобность, или же книжной полки.

Титаренко оперся поясницею о ее выступ, подвигался, присел, а затем опять прошелся до прежнего своего места.

Произнесенное было произнесено, и следователь Александр Иванович, не желая ничего больше слышать, то и дело подходил к форточке, открывал ее – и глядел на освещенный фонарем от выступа крыши подножный пятачок: последнее укошенное коленце водосточной трубы, под которым в круглой ущербинке стояла – еще от вчерашнего дождя – вода, несущая на себе померанцевых тонов кленовый лист; к полуночи дождь измельчился до мглистой взвеси и перестал.