Жасминовые ночи - Джулия Грегсон

– Я не удивилась, узнав, что ты занимался историей искусства, – ответила она, глядя на него, и расстегнула крючки на поясе. – У тебя очень выразительное лицо.

Ее сердце громко стучало.

Казалось, он удивился.

– Я хочу только посмотреть на тебя, – неуверенно сказал он.

– Как на натурщицу из класса живой натуры? Которая хочет остаться в живых?

– Которая хочет остаться в живых, – повторил он. Ей опять показалось, что он размышлял, не зная, как поступить.

– Ну, если ты натурщица, допустим, в классе скульптуры, – продолжал он, – мне надо тебя измерить, чтобы выдержать верные пропорции.

Он провел по ее позвоночнику чем-то твердым – пряжкой ремня, пистолетом? – и она еле удержалась от крика.

– Сначала север и юг. – Холодная сталь ползла по ее ягодицам. – У тебя красивая спина. Потом запад и восток…

Северин был пьянее, чем она думала, – его язык заметно отяжелел.

– Оп-па! – Он споткнулся и рыгнул; запахло водкой и колбасой. – Пардон, пардон!

– Ничего страшного, – сказала она. – Когда они вернутся?

– Скоро, ждать осталось недолго. А пока заткнись. – В его голосе звучала обида – Саба испортила ему всю игру.

Впрочем, Сабе теперь было не до шуток – он сунул ей руку между ног. Скоро она либо закричит, либо ударит его – в ней нарастала истерика.

– Северин… – Она заставила себя говорить спокойно и тихо. – Ты ведь слишком хороший для таких вещей. Ради тебя самого, не надо, не делай этого.

Он что-то пробормотал по-немецки, потом сказал ей:

– Заткнись. Ты меня не знаешь.

Он резко перевернул ее на спину, снова завязал ей глаза и сунул под спину подушку.

– Спокойно.

У нее свело челюсти от ужаса, когда он залез на нее. Пару секунд слепо барахтался, со стонами и руганью, потом обмяк, будто тряпичная кукла.

– Ты не можешь это сделать, потому что ты хороший человек, – сказала она ему, с трудом разжав челюсти. – У тебя хорошая жена, и ты сам хороший человек.

– Не говори о ней! – закричал он. – Вообще ничего не говори.

Он сунул в нее пальцы.

– Это я, – кричал он, – и это тоже я, и это тоже.

Это было больно, это было ужасно, и когда все было позади, несмотря на тяжесть его тела и его жидкость, стекавшую с ее ляжек, она тут же подумала: «Этого не было, нет, не было! Он не насиловал меня». И пожалела, что у нее нет оружия, иначе бы она немедленно его пристрелила.

Он пошевелился и хрюкнул – недовольно, сердито.

– Надо было всем рассказать про тебя, – буркнул он, словно в этом была виновата она. – Они знают только про Фелипе. Надо было все им рассказать. – Он резко встал и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Она ждала и с бешено колотившимся сердцем прислушивалась, ожидая, что на лестнице вот-вот послышатся его шаги. Но все было тихо. Тогда она решила, что он стоял на площадке и ждал момента, чтобы снова наброситься на нее.

Через пару секунд дверь открылась. Он подошел к кровати и грубо дернул ее за руку.

– Вставай, одевайся и причешись.

У нее дрожали коленки, когда она встала на голые доски. Словно во сне оделась, пригладила волосы и ужаснулась, увидев себя в зеркале. Обойдя пятно темной крови, он повел ее, босую, вниз, в небольшой холл рядом с кухней.

Она не выдержала и закричала, и он больно ткнул ее пистолетом в спину.

– Еще раз это сделаешь, – негромко сказал он, – и я тебя пристрелю.

На кухне, на облезлом пластиковом столе, лежали недоеденные остатки закусок, полупустая тарелка с сыром, залитым вином, кусок масла, в который были вдавлены окурки. Там же стояли грязные бокалы и рюмки. Северин запер дверь.

От страха ее стошнило, и он протянул ей посудное полотенце. «Спокойно, – уговаривала она себя, – не теряй хладнокровия».

– Они увезли твоего дружка. – Лицо Северина побледнело и дергалось. – Хотели забрать и тебя, но я сказал, что сначала допрошу тебя сам.

Он явно злился из-за своих не слишком впечатляющих действий в спальне и старался не смотреть на Сабу. Его движения были судорожные и неточные. Он побросал в раковину посуду и объедки, разбив несколько бокалов. Потом, пошатываясь, подошел к ней и так грубо заставил залезть на стол, что едва не вывихнул ей руки. Взял пистолет, прицелился в нее, а сам попятился в сторону граммофона, стоявшего на другом столе среди грязной посуды.

После нескольких попыток ему удалось опустить иглу на пластинку.

– Не двигайся, турецкая дрянь, – приказал он заплетающимся языком. – Стой там и пой свои песни.

Из граммофона полилась музыка. Саба так напряглась, что у нее закружилась голова.

Она чувствовала себя грязной и оскверненной. Она была оскорблена. Но ей хотелось жить – сейчас это было для нее самым важным на свете. Пластинка была старая, звук был плохой, раздавался треск, словно от лесного пожара. Но потом зазвучало задорное вступление к «Мази», песне в ритме танго, заставлявшей когда-то Тан вздыхать и закатывать глаза. «Прошлое – рана в моем сердце. Моя судьба чернее, чем цвет моих волос». Слава богу, она знала эту песню.

– Пой.

Ее губы пересохли и болели от кляпа, но она чисто и уверенно, как только могла, спела первый куплет и сама удивлялась своему голосу – словно пела не она, а кто-то еще. Правда, когда пришел черед первого припева, ее замешательство стало очевидным, а голова кружилась от страха – еще немного, и все, остальных слов она просто не знала.

Завывания скрипок сменились тишиной. Северин снял иглу с пластинки и, качая головой, поглядел на Сабу. Его лицо было таким белым, что, когда он говорил, на его виске вздувались синие вены.

– Я переводчик, мадам, – тихо сказал он. – По-моему, мой турецкий лучше вашего.

Он налил себе бренди и быстро выпил. Позади него на стене висели часы. Было уже пять утра. «Мой последний день, – подумала Саба, – теперь они точно знают, что я не из Турции».

– Почему ты не сказал им про меня? – спросила она.

Он сунул в рот кусок недоеденной кем-то салями и долго жевал, глядя на нее.

– Надо было сказать.

– Фелипе уже нет в живых. – Она все еще не могла этому поверить.

– Да.

Кусочек салями повис на его губе. Северин высунул язык и с мокрым чавканьем втащил колбасу в рот.

– Почему ты выступала с ним? – спросил он почти ласково. – Ты с ним спала?

– Нет. Мы совсем недавно выступаем вместе.

– Зачем ты приезжала с ним сюда?

– Нам так велели.

Она тупо глядела на него. Ей пришло в голову, что надо было бы сказать ему про мистера Озана, что она стала выступать в Стамбуле по его приглашению, сказать про ЭНСА… Но они сейчас дошли до такой точки, когда она могла говорить только самые простые вещи.