Предатель - Андрей Волос

Угнездился на кушетке, поерзал, приминая спиной плед, и раскрыл том, заложенный листком отрывного календаря.

Подняв уста от мерзостного брашна,

Он вытер свой окровавленный рот

О волосы, в которых грыз так страшно…

Написанное мертвыми буквами на мертвой бумаге казалось живым и пугающим.

Задумался.

Несомненно, «Ад» — гениален. Найти такой способ для рассказа о множестве разнородных, не связанных друг с другом событий и людей!.. «Ад» — гениален.

Еще «Одиссея». Когда-то он пытался изобразить ее композицию графически. Мощное течение потока мешало следить за береговыми ориентирами — опомнишься через двадцать страниц, а тебя уже бог весть куда завели, ловко (закономерно!) перескакивая с предмета на предмет… вернешься, нарисуешь эти переходы, в конце концов замкнешь очередное кольцо. На бумаге структура «Одиссеи» выглядела чем-то вроде куска спирали Бруно — все новые и новые кольца и пересечения…

Даже решить обратную задачу, то есть отобразить ее хитроумное строение, оказалось не так просто: сколько потратил времени и сил, и то еще не был уверен, что учел все в точности… А уж представить себе решение прямой задачи — то есть создание самой «Одиссеи» — да еще устно, без бумаги, без возможности пролистнуть назад и глянуть, что там было в этой громаде прежде, на чем в развитии той или иной линии остановился сюжет! — нет, извините, этого и вообразить нельзя. Якобы Гомер. Якобы вдобавок слепой. И якобы двести лет ходила устно, а только на третьем веку жизни записана…

Нет, нет и нет. Невероятно.

Невероятно — но гениально. Неподражаемо. В прямом смысле неподражаемо: нельзя быть эпигоном Гомера. Как нельзя быть эпигоном Данта. Или, скажем, Рабле. Фантастически ловко собранные в целокупное повествование нерасплетаемо переплетающиеся, перетекающие друг в друга рассказы… из каких пространств приходили к ним эти идеи?.. Еще, возможно, «Шах-наме». Но до нее пока руки не дошли.

Потом сказал: «Отчаянных невзгод

Ты в скорбном сердце обновляешь бремя;

Не только речь, и мысль о них гнетет…»

Почувствовав стеснение собственного сердца, отложил книгу и сел. Секунду прислушивался. Неслышно закрыл дверь на крючок, полез под кушетку. Нечеловечески вывернув руку и кряхтя, нашарил, достал из временного тайника стопку машинописных листов, тут же сунул в тумбочку.

Постоянно так делал: приносил из дома в сумке, совал под кушетку. Когда пробегал по затылку мурашек, подсказывавший, что настало время поработать, доставал из-под кушетки, клал в тумбочку; теперь, по крайней мере, можно было в случае чего глянуть в рукопись: он не Гомер, ему время от времени требовалось пролистнуть, вспомнить, как оно там было…

Собственно говоря, задача стояла простая: описать ход восстания. И последующий конец.

Простая, как же!

К сожалению, Игорь Иванович в этом плохой помощник… То есть что значит: к сожалению? Благодаря болезни он остался жив. А если бы двинулся с Рекуниным, как поначалу собирался, не избежал бы гибели.

Шегаев говорит, что погибли все. Ходило много слухов… очевидцы оставались… просы́пались, должно быть, какие-нибудь крохи и из уст энкавэдэшников.

Так или иначе, Шегаев знает об этом понаслышке.

Однажды бросил странное: дескать, по прошествии времени не мог отделаться от ощущения, будто все то, что происходило с войском Рекунина, привиделось ему, когда он валялся в тифу.

Но привиделось явственно, подробно, в деталях, в многодневном раскладе жизни, со множеством споров, важных решений, мелких событий; привиделось так, будто он не только был участником всего, но вдобавок впитал некое знание, которым не мог обладать, даже будучи участником: скажем, обоз несколько раз разделялся, а потом сходился снова, и Шегаеву известно, что происходило и в одной его части, и в другой…

Если бы была такая возможность, он смог бы сам записать по свежим следам, припомнив как самые малозначительные мелочи, так и важные, ключевые решения Рекунина и его товарищей. Но записать не удалось по ряду причин, а впечатление, так ярко лежащее в памяти, стало мало-помалу выцветать и забываться — точь-в-точь как выцветают и забываются сны: проснувшись, еще отчетливо помнишь все с начала до конца, но первая же волна жизни смывает краски, и от яркой живой картины со многими персонажами, событиями, сюжетными поворотами и неожиданностями остаются только блеклые лоскуты какой-то невнятицы, да и они стремительно тают в потоке реальности…

Конечно, многое он узнал позже. Из-под следствия его освободили — тиф спас. В марте прибыла откомандированная Копылова, они наконец-то встретились. Потом он добился ее расконвоирования; именно там, в Усть-Усе, прошли первые месяцы их счастья, первые месяцы жизни, полной нежности, взаимопонимания и общих надежд.

Как сказать об этом?.. Эх, ведь было уже что-то похожее: он писал, как Ольга полюбила в немецком лагере военнопленного Марата Хачканяна… но ту рукопись украли, и теперь уж не прочитать. Те слова потерялись.

Это непросто — пережить чужое чувство. Думать, думать… напрягать ленивое, косное воображение… разогревать, как застывший асфальт… раздувать искру… Точно: так раздувают костер — до головокружения, до стеклистого предобморока, когда вдруг разъезжается перспектива и мир предстает в очертаниях неслыханной прежде геометрии… Но от костра поднялся на ноги, в испуге потряс головой — и отогнал морок. А здесь, наоборот, еще круче раскачивать лодчонку, кренить с борта на борт… и вдруг захолынет: уже плывешь в сиреневой мгле иной реальности, иных существований!.. Не хватает дыхания, рвет грудь, красно в глазах — и вот выныриваешь с колотящимся сердцем, с пересохшими губами, с душой, сведенной судорогой чужого волнения, отчаяния, надежды…

Как живет человек в неволе? Томит его беспрестанная тупая боль: и не день, не два, а из месяца в месяц, из года в год. Болит у него, болит! и думает он только о своем несчастье, а ничего другого ни почувствовать, ни увидеть не может: вокруг бесцветный туман, непроглядная пелена безнадежности.