Предатель - Андрей Волос

— Ну я же говорю: прах, — капитан развел руками. — Натурально.

— Прах! С колеса обозрения! Чей прах?

— С этим полная ясность, — сказал капитан. — Гражданин Колчин рассыпал прах отчима. Тот умер месяц назад в девятнадцатой городской больнице. Кремирован. Документы в порядке. Завещал, должно быть…

— Как писатель Симонов, — кивнул полковник.

— Да, Павел Романович, — вздохнул капитан. — Примерно как писатель Симонов. Но сами понимаете: как правило, отщепенцы люди небогатые, — в его голосе звучало смиренное уважение к бедности. — Писатель Симонов мог себе самолет позволить. А у этих кишка тонка. По этой причине воспользовались «чертовым колесом».

Полковник рассмеялся. Капитан тоже сдержанно усмехнулся.

— Так-так-так… А вот интересно с санитарно-эпидемиологической точки зрения… прах усопших рассыпать в общественных местах с колес обозрения — это как?

Заканчивая вопрос, Павел Романович пробил пальцами тревожную дробь.

Веревкин пожал плечами.

— В принципе, наверное, не положено, но…

— Что? Может, поддеть?

— Я бы не стал акцентировать, — вздохнул Веревкин. — Возни неизвестно сколько, а кончится штрафом. И если так, то нужно было МВД подключать вовремя, брать с поличным…

— Ну пожалуй, — нехотя согласился полковник. — Хорошо. Забыли. А кто такой?

— Кто? — подавшись вперед, переспросил капитан.

— Усопший.

— Как я уже сказал, отчим. Вагнер Константин Ермолаевич. Состоял в официальном браке с Колчиной Анастасией Федоровной, матерью фигуранта.

— Вагнер, Вагнер, — побарабанил полковник пальцами. — Из «наших»?

— Из немцев, — ответил Веревкин.

— Гм! Из немцев, — со значением повторил полковник.

— Дважды осужден. Реабилитирован. Собственно, все, что сейчас знаю, — капитан развел руками. — Информация со слов «Скрипача». «Скрипач» состоял с усопшим в приятельских отношениях.

— «Скрипач», «Скрипач»… Это кто у нас?

— Это у нас Глянц Борис Давыдович… главврач «Кащенки».

— Ах да, господи! Совсем голова дырявая стала…

— Если надо по Вагнеру уточнить, можно поднять дело.

— Да ну, — полковник махнул рукой. — Это я так. Не имеет значения. Одно несомненно: почва благодатная. Я имею в виду: для развития антисоветских настроений.

— Ну да, — согласился капитан. — Колчин — оголтелый антисоветчик. Тут ни прибавить, ни убавить. Злоба так и хлещет.

— И шутки злости самой черной писала прямо набело, — вздохнул полковник. — А Колчин-то — из «наших»?

— По отцу, — ответил Веревкин. — Отец — Либерзон Исаак Соломонович.

— Да-а-а, — вздохнул полковник. Он поднялся, сделал несколько шагов по кабинету, остановился у окна, заложив руки за спину и едва заметно покачиваясь с носка на пятку. — И ладно бы еще сидел тихо. Так нет — интервью в «Монд» и в «Реппублика»!

— Так точно.

— Шишка на ровном месте, а туда же, — рассуждал полковник. — Куда конь с копытом, туда и рак с клешней… Понятно, когда Сахаров громоздит свои писульки. Как ни крути, а видный ученый был, академик. Участвовал в создании важнейших для страны вещей. Ну, спятил на старости лет, случается. А этот кто?

— Телевизионный мастер…

— Вот именно: телевизионный мастер! А что себе позволяет!

Пальцы пробили негромкую, но раздраженную дробь.

— В общем, считаю, операция «Гюрза» себя исчерпала. Пора переходить к завершающей фазе. Материала хватит на десятерых. Доказательная база более чем достаточна. Довольно издеваться над здравым смыслом. Ну, появятся новые факты — и что?

— Ничего, Павел Романыч. И так все ясно.

— Верно, — кивнул полковник. — И так все ясно: яд каплет сквозь его кору.

— Будем начинать? — спросил капитан Веревкин.

— Начнем, пожалуй… — Полковник повернулся и задумчиво сделал еще несколько шагов. — А что второй? Этот, как его… бывший письменник-то?

— Бронников Г. А.?

— Ну да. Бронников.

— Да как сказать… С одной стороны, в настоящее время вроде бы безопасен. Агитационной работы не ведет. Публично не высказывается. Как в марте позапрошлого года устроился на работу, так и числится.

— Погоди, погоди… это кем же он у нас?

— Лифтером в домоуправлении. Если помните, решили в данном случае не препятствовать.

— Лифтером? — повторил полковник, морщась. — Напомни: в каком домоуправлении?

— Да мы с вами обсуждали… В домоуправлении кооператива «Советский писатель». ЖСК Союза писателей.

— Ах, да, да!.. Погоди, а это что ж у них там за лифты такие?

— Нормальные лифты, — успокоил капитан. — Просто они про дежурных так говорят: лифтеры. В подъездах у них старушки сидят. Следить за порядком.

— Консьержки, — вопросительно уточнил полковник.

— Вроде того, — согласился капитан.

— Так что ж они консьержек лифтерами называют? — Павел Романович огорченно покачал головой. — Писатели! Хранители, фактически, кастальского ключа! Что с русским языком делают! Руки им пообрывать!

— Согласен, — кивнул капитан и незначительно откашлялся. — Культура речи не на должном уровне. Оставляет желать лучшего. Возвращаясь к Бронникову.

— Так-так…

— Работает нормально, нареканий не имеет.

— Трудотерапия, — одобрительно заметил полковник.

— Практически нигде не бывает. Заходит в ЦДЛ, но редко. Из Союза его исключили, так что только в качестве гостя… под ручку с кем-нибудь из членов. Короче говоря, прописанное лечение несомненно произвело свой благотворный эффект, — с некоторой напыщенностью в голосе закончил капитан.

Полковник хмыкнул, как будто уловив в его словах, кроме напыщенности, отголосок еще какой-то интонации.

— Пишет?

Капитан сокрушенно вздохнул.

— Что да, то да, — сказал он, сделав ладонями краткий жест не то недоумения, не то признания своей недоработки. — Пишет.

— Горбатого могила исправит, — сказал Павел Романович. — Тематика?

— Тематика прежняя. Даже еще как-то… — Веревкин покрутил пальцами. — Усугубилась. Продолжает интересоваться событиями тридцатых-сороковых годов. Я вам докладывал. Два с лишним года назад связался с неким Шегаевым И. И. «Аптекарь» и «Голосистый» неоднократно и подробно фиксировали. Отношения довольно тесные, встречаются почти ежедневно. Шегаев И. И. — неоднократно осужденный. Реабилитированный…

— Да-а-а… — Павел Романович покачал головой.