Муза - Джесси Бёртон

Как Тереза Роблес она, безусловно, знала, что Олив хотела остаться неизвестной. Как Квик она чувствовала в этом несправедливость. И устранить противоречия между двумя ее «я» так и не удалось. Этот ужасный груз, а также воспоминания о том, что случилось в Испании в те последние дни, в сочетании с мощными обезболивающими, которые Квик принимала, несомненно, усилили ее галлюцинации и общую неспособность не ворошить прошлое. То, что Квик оставила мне в папке, объясняло, почему ее все время бросало от озадаченности к уклончивости. К жизни снова вернулась Тереза; обретенное вновь полотно слишком о многом свидетельствовало.

Я по-прежнему не знаю, была ли ее смерть случайной. Большую часть времени я полагала, что нет. Квик поняла, что никогда бы не смогла найти слова, чтобы описать травму последних дней жизни Олив. И можно предположить, что перед лицом такого агрессивного рака она решила, что, по крайней мере, может сама распорядиться завершением своей жизни, заблаговременно поручив адвокату передать мне папку. Я часто думаю об английской записной книжке Терезы; выброшенная Хорхе, вновь обретенная Олив, а теперь обнаруженная в этой папке мною. Похоже, она – как и я – всегда считала слово, написанное на бумаге, более простым способом понимания мира.

Квик не оставила Парру конкретных инструкций относительно того, что я должна была делать с этой папкой. Поэтому она так и лежала годами. В сущности, я так никому и не рассказала о том, что прочитала тем холодным ноябрем у себя под одеялом. Я даже не поднимала эту тему с Ридом, хотя, наверное, напрасно.

В папке также не содержалось подробной информации о том, что случилось с Квик по прибытии в Англию, но, вероятно, она приняла предложение Рида встретиться с ним в Уайтхолле. Полагаю, что, с ее знанием языков и связями Рида в Министерстве иностранных дел, она могла оказаться полезной для Великобритании в ту пору, когда мир с ревом и стонами приближался к мировой войне. В Испании начала сороковых нацистов хватало. И думаю, что Великобритания и Рид, в свою очередь, оказались полезными для нее. Благодарность порой принимает странные очертания. Например, является в виде красивого коттеджа в Уимблдонском парке.

В умении хранить секреты других людей я почти сравнялась с Терезой. Я так и не сказала Лори, что Квик вполне могла быть его тетей – тетей, которую он неоднократно встречал, не осознавая их подлинной связи. Наверное, я не хотела запускать какую-то цепную реакцию, не имея достаточного подтверждения, к тому же Квик умерла. Вероятно, Лори почувствовал бы себя хуже от такого запоздалого знания о других членах своей семьи. В папке Квик упоминала о связи Сары и Исаака, но не о беременности. Я знала, что Сара Шлосс – мать Лори, что она была беременна, когда вернулась в Англию, потому что об этом мне сказал Лори. Но можно было утверждать, что, учитывая временные рамки событий, Тереза (а значит, и Квик) не знала о беременности Сары, когда у той была связь с Исааком. Таким образом, Квик могла и не осознавать возможного родства Лори и ее брата.

Это, конечно же, оставляет без объяснений тот факт, почему в телефонной книге Квик был адрес Скотта и почему она интересовалась его матерью. Возможно, это как-то связано с ее собственным расследованием, которое она вела по поводу картины Лори, пока рак не стал отнимать у нее слишком много сил. Иногда я задаюсь вопросом: когда Квик посмотрела на Лори, узнала ли она в его лице черты своего брата? Или она видела в его чертах сходство с Гарольдом Шлоссом? А может, она вообще об этом не думала? Так или иначе, у нее никогда не вызывало большого энтузиазма, что Лори был моим парнем.

Нужно было только еще раз взглянуть на фотографию Исаака Роблеса, чтобы разглядеть сходство между ним и Лори; однако у Гарольда тоже были темные волосы. Отцовство Лори по-прежнему остается под вопросом. Порой я думаю, что, возможно, и сам Лори это подозревал, учитывая то, как уклончиво говорила Сара о его отце. И все же я никогда не забуду, как он попросил у Рида копию фотографии Исаака Роблеса.

Некоторые полагают, что я напрасно хранила молчание все эти годы. Все же те редкие картины Исаака Роблеса, которые появляются на рынке, продаются за астрономические суммы. Олив Шлосс заслуживала своего триумфа как художник, а Лори заслуживал того, чтобы узнать всю историю целиком. Однако существует ли такое явление, как вся история целиком, или триумф художника? Существует ли единственно верный способ смотреть сквозь стекло? Все зависит от того, как падает свет. Тереза Роблес стала свидетельницей того, какую пользу может принести анонимность, да и я в этом убедилась, читая историю Олив. Насколько я понимаю, ей очень нравился псевдоним. А самым главным для нее всегда была работа.

Теперь «Руфина» висит не где-нибудь, а в Национальной галерее на Трафальгарской площади, за огромными львами, где меня как-то раз поджидала Синт в новой дубленке. Проведя несколько лет в частной коллекции, картина снова оказалась на аукционе и тогда уже была приобретена для британского народа, поскольку галерея приняла решение покупать больше произведений искусства двадцатого века. Мадридский Прадо изо всех сил боролся за обладание «Руфиной», и Рид, наверное, с некоторым злорадством следил за тем, как картина от них уплыла. Он ведь так и не забыл, как Прадо не предоставил ему для временного экспонирования Гойю. Фотографию вернули в Прадо, хотя так и осталось загадкой, как она вообще туда попала. Могу только предполагать, что Сара вернула ее в Национальный музей Испании в ложной попытке возродить у них интерес к Исааку Роблесу.

Период после смерти Квик был довольно странным. В Скелтоне выставку «Проглоченное столетие» сочли успешной, и Рид испытывал удовлетворение, ведь проект принес институту внимание и выгоду. Джерри все-таки продал дом Сары, а значит, Лори лишился крыши над головой – в то время когда над моей головой крыша появилась. Продажа «Руфины и льва» обрубила связи Лори с прошлым его матери, с Джерри; в общем, со всем этим. По крайней мере, он на это надеялся, ведь искусство неохотно подчиняется человеческому желанию. Мне кажется, такая картина наложила на Лори свой отпечаток, даже если он сам этого не ощущал. Часть средств от продажи «Руфины» Лори потратил на поездку в Америку. Он пригласил меня, но я осталась в Лондоне, потому что хотела быть в доме Квик и продолжать работу в Скелтоновском институте.

В конце концов Лори не вернулся.

Надо сказать, что благодаря эластичности молодости кожа растягивалась легко. Сперва Лори звонил мне из Нью-Йорка каждую неделю, чтобы сказать, как скучает по мне, спросить, почему я не приезжаю, – но я была там, где хотела быть, и, факт оставался фактом: я тосковала по Лори не так сильно, как тосковала бы по своей работе. Он велел мне продолжать писать, вот я и писала. Конечно, я бы предпочла, чтобы мне не пришлось выбирать между писательством и любовью, ведь зачастую я не отделяла одно от другого.

Для меня наступило время новых переживаний, но при этом я совсем не обладала старым опытом, который мог бы подстелить мне соломки в случае непредвиденных последствий. Моя жизнь представляла собой бобовый росток, а я была Джеком, и росток поднимался все выше и выше, пышный, грандиозный, с такой скоростью, что я уже с трудом за него цеплялась. Я любила и потеряла любовь; я обрела новый творческий заряд и чувство причастности. И случилось что-то более глубокое, более темное, через которое всем нам приходится пройти – а если мы еще не прошли, то это нас ждет, – тот неизбежный момент, когда мы понимаем, что мы остались одни.