Муза - Джесси Бёртон

20

Я мгновенно узнала адвоката Квик. Это был тот самый худой человек в костюме, которого я видела на открытии выставки «Проглоченное столетие»; это он чрезвычайно пристально вглядывался в «Руфину и льва». Звали его Фредерик Парр. Без дальнейшего промедления он пригласил меня в свой офис и протянул мне толстую папку, завязанную сбоку красной лентой. У меня слегка задрожали руки; дыхание перехватило. Я хотела спросить его, каким образом он оказался на открытии тем вечером, – может быть, его пригласила Квик? а почему? – но я пребывала в слишком большом смущении, да и тяжесть папки в моих руках заставила меня держать рот на замке.

– По распоряжению мисс Квик никто не должен читать эти документы, кроме вас, – сказал Парр.

– Благодарю вас.

Я неуклюже положила папку в сумку и уже было вышла из офиса, чувствуя облегчение от того, что наше общение подошло к концу.

– Но это не единственная причина, по которой вы здесь, – продолжал мистер Парр. – Пожалуйста, мисс Бастьен, присядьте.

Я послушно вернулась, прошла по темно-зеленому ковру и опустилась в большое деревянное кресло перед столом адвоката. Обогнув этот обширный предмет мебели, Парр устроился напротив меня. Воздух между нами сгустился. Теперь я понимала, почему Квик наняла его для ведения своих дел: казалось, его совершенно не тревожит мое явное волнение. Этот адвокат прекрасно соответствовал своей должности. Он был сфинксом; его работа сводилась к исполнению воли клиента – и все. Он опустил глаза на документ, лежащий у него на столе.

– Мисс Бастьен, – произнес он, складывая тонкие пальцы так, чтобы они образовали готический свод. – Марджори упомянула вас в своем завещании.

Я расслышала и поняла сказанное им, но от меня как-то ускользало, что за этим стоит.

– Простите?

Парр моргнул, безучастный, словно ящерица. Снизу, из-за окна слышалось яростное гудение и бибиканье автомобилей.

– У нее был коттедж в Уимблдоне, – сказал он.

– Да.

– Она завещала его вам. Навсегда.

Вероятно, в какой-то момент я все-таки вышла из офиса на Брэд-стрит и побрела обратно к станции метро «Сент-Пол». Наверное, я шла медленно, поскольку мне было не по себе. Квик завещала мне свой коттедж. Я подписала какие-то бумаги. Все это переполняло меня. Когда, когда она приняла такое решение? И почему выбрала меня? Это было такое наследство, которого я и в жизни не могла себе вообразить.

Вероятно, я крепко прижимала к себе ее папку. По крайней мере, у меня в руках было что-то прочное: документально подтвержденный жест, который я все-таки могла осмыслить. Возможно, папка заключала в себе ответы на все мои вопросы. Видимо, я боялась, что меня ограбят, поэтому сидела в поезде, идущем в Клэпхем-Коммон, не открывая папки. Она жгла мне колени, но я должна была остаться одна, в тишине, и только тогда открыть ее.

Уж не знаю как, но я вышла на своей остановке и, едва взлетев по лестнице и вбежав в квартиру, я разорвала ленточку и начала читать. «Дорогая Оделль, это долгая история», – так начиналось письмо, которое я читала до самой полуночи. Здесь было все, что Квик когда-либо хотела мне сообщить, но не могла подобрать слова, чтобы сказать мне это в лицо. Люди, места, вечера, проведенные под необъятными андалузскими небесами. История Квик оказалась масштабнее и ярче, чем любой из плодов моего воображения. И когда я закончила читать – мои глаза покраснели, веки опускались от усталости, а голова разболелась, – я поняла кое-что еще. В этой папке, кроме всего прочего, было все, что Олив Шлосс хотела скрыть от остального мира.

Эта папка оказалась подтверждением непрерывного, благородного молчания Квик по поводу «Руфины и льва», входившего в противоречие с ее желанием рассказать историю Олив Шлосс прежде, чем стало бы совсем поздно. Дело в том, что на протяжении почти всего нашего знакомства с Квик она переживала кризис. Ее внутренний стержень уже не выдерживал нагрузки. Как же сильно должны были ее спровоцировать фотография Олив и ее брата, а также изображение «Руфины», которые она увидела столько лет спустя; каково это было – понимать лучше всех остальных, что собой представляет полотно, а при этом наблюдать, как его превращают в товар, лепят заново и снова приписывают Исааку.