Самый безумный из маршрутов - Аспен Матис

Сочинительство – это путь.

Затаив дыхание, мы шли среди облаков над зелеными долинами в заросли черники, их кустистые поля блестели от росы. Ягоды были спелыми и сочными; я сгребла сверкающий куст, и в мою ладонь упала половина ягод, по которым я провела рукой. Я втянула их ртом, как это делают голодные медвежата. Я улыбнулась. Мы глубоко погрузились в мягкий белый сосновый лес.

Он говорил о нашем будущем, о наших спусках на лыжах в горах Колорадо. На свое 20-летие я буду хозяйкой вечеринки в стиле 1920-х годов; мы будем жить вместе в солнечных горах или в узком доме в Гринвич Виллидж. То, как он говорил «наше будущее», каким он его представлял, было волнующе. Он безапелляционно говорил «когда мы», будто план уже был готов.

Я хотела его выполнить.

Он часто говорил о сумме, которую ему надо скопить, прежде чем уйти с работы. «У каждого свои потребности, – сказал он. – А количество необходимых денег зависит от того, кто ты».

Я не совсем его понимала. Я спросила: «И какая твоя сумма?»

Он ответил без паузы: «Пять миллионов баксов».

Я сказала, что это много. Я думала, что он еще слишком молод, чтобы начинать задумываться о жизни после работы.

Мы пели дуэтом, довольно скверно: «Я и ты, я думаю, я думаю о тебе днем и ночью, правильно думать о том, кого ты любишь, и держать ее (Я пела: „его“!) крепко…» Мы купались голышом в красивых чистых озерах; они были обжигающе холодными; мое тело просыпалось.

Он приготовил утренний чай, в ярком дневном свете пар кружил как тени пламени. Снега не было; не было деревьев, изуродованных пожаром.

Каждый вечер я обустраивала наш дом; это было легко. Мне было спокойно и легко, мои способности совершенствовались – я молча туго натягивала палатку под шуршащими соснами.

Плодородная земля была в цвету. Когда мы шли к Канаде по более безопасной местности, я чувствовала свою силу и красоту, что раньше казалось мне недосягаемым. Я ощущала себя красивой. В лесу было сыро и пахло невидимыми садами.

Я влюбилась в первый раз. Мой мир обеспечивал меня сполна, потому что я, наконец, научилась доверять ему.

Я ощутила блаженство в Вашингтоне, физическое и эмоциональное. Я ела чернику, чувствовала свою красоту и сама наконец контролировала себя. Чувствуя смену сезонов, я менялась сама.

Мили, пройденные нами вместе, были красивыми.

Мы шли молча. Тропа шла вверх, и мы вышли из леса на невзрачный хребет, белый и сырой.

Появилось несколько горных овец, возникших из густой пелены низкого тумана. В этой местности легко можно было подвернуть ногу, падение оказывалось смертельным. Мы поднимались к хребту Найфс Идж, словно трос натянутому сквозь небо и стремительный ветер. Подойдя ближе, мы почувствовали опасность падения. С восточной стороны зияла пропасть в 30 футов, на западе – 1200 футов воздуха до скал и верхушек деревьев.

Мои волосы, сбившиеся в клубок, распустились, длинные кудри обвивали лицо. Голос звучал, как катящийся камень, и почти не был слышен на фоне сильного дождя и ветра. Холодный дождь бил по щекам и шее, и я дрожала. На мне была вся моя одежда, но руки были открыты; живот мерз. Смотреть было трудно: если я полностью открывала глаза, их жалил ледяной дождь. Все вокруг было таким белым! Я подвернула левую ногу и поцарапала правую лодыжку.

Мы пересекали ледник по белому снегу в белом воздухе – высоты, с которой мы боялись упасть, теперь не было видно. Мы шли по каменному полю в тумане, а под снегом был наст. Я плохо видела и дрожала не переставая.