Жасминовые ночи - Джулия Грегсон

Маленькие огоньки, на которые они ехали, превратились в небольшую деревню. В машину вплыли запахи жареного мяса и специй, такие аппетитные, что у Сабы потекли слюнки – в суете и волнении она забыла поесть.

На краю деревни, возле кафе, освещенного керосиновой лампой, группа пожилых мужчин пила кофе. Чуть дальше, под шпалерой, увитой виноградом и жасмином, ужинала семья. Молодая женщина держала на коленях ребенка. Возле молодого мужчины стоял карапуз. Ослик жевал с довольным видом пучок свежих зеленых листьев. Эти люди жили в мире друг с другом и с окружающими.

– У них счастливый вид, – сказала она Фелипе. В этот момент семейное счастье показалось ей самой завидной вещью в жизни.

– Да. – Он нажал на педаль газа.

Внезапно она сообразила, что ничего не знает о личной жизни Фелипе. Обычно он не распространялся о себе, и они говорили о других вещах – о музыке, которая им нравилась, о планах на будущее, о музыкантах. Минуты настоящей близости наступали, когда он аккомпанировал ей на гитаре.

– Фелипе, тебе нравится такая работа? – спросила она. – Ну, понимаешь… та, другая работа в доме немцев… не музыка.

Она до сих пор не могла произнести слово «шпионить» – оно казалось ей надуманным, словно детская игра «понарошку», или, пожалуй, слишком пугающим, чтобы произносить его вслух.

– Нет. – Огоньки на приборной доске окрасили его лицо в зеленый цвет. – Нет! Мне это очень не нравится, но я все равно делаю. Мистер Клив сказал, что наш агент Йенке располагает важной информацией – и мне этого достаточно. Мы… – Внезапно он замолчал, потом тихо пробормотал: – Ненавижу я проклятых наци – я бы всех их перевешал.

В машине воцарилось гнетущее молчание. Саба не знала, что и думать. Потом Фелипе опять заговорил.

– У меня была жена… в Берлине… ее звали Рахиль. Красавица. Еврейка. У нас была дочка Наоми – такая же милая, как и мать, очень музыкальная. Ты чуточку похожа на нее.

– Пожалуйста, не надо… если тебе тяжело… Прости.

– Нет. Нет. Все в порядке. Надо было рассказать тебе об этом раньше. Я уехал на полгода на гастроли с ансамблем. Барселона, Франция, Мадрид. Все замечательно, ну, ты понимаешь. Вернулся в Берлин. Привез много подарков. – Он отпустил руль и развел руки, показывая, сколько всего привез. – Моя семья исчезла, квартира была разгромлена.

– Извини, я… – Она была готова убить себя за свой глупый вопрос. Фелипе был еще одним бродягой с разбитой жизнью, как Богуслав и акробаты. Ее просто черти толкали под руку: она задавала, казалось бы, невинные вопросы, а те детонировали словно бомба.

Салон наполнился сигаретным дымом.

– Не извиняйся. – Он тяжело вздохнул. – Не надо. Тебе нужно было знать, почему я это делаю – зря я не рассказал тебе. После всего случившегося у меня не осталось выбора. Если бы я остался в Берлине, меня бы арестовали – ведь я наполовину еврей. Тогда я поехал в Стамбул. Не уверен, что это был правильный выбор, но я только знаю, что без этого, – он похлопал по гитаре, – я бы свел счеты с жизнью.

Он что-то тихонько запел – то ли чтобы закончить тягостный разговор, то ли испытывал облегчение оттого, что чуточку излил душу. Когда они подъехали к белому дому в Тарабье, на его лицо снова вернулось деловое выражение.

Фелипе стал искать место парковки, а Саба оглядывалась по сторонам. Дом стоял на поляне среди сосен и был обнесен высокой деревянной оградой, за которой росли невзрачные кипарисы, какие-то кустарники, иудины деревья и куда-то уходила грунтовая дорога. Никаких соседей, ни шумных, ни тихих. Вероятно, поэтому немцы и выбрали этот дом. По словам Клива, их официальная летняя резиденция находилась где-то недалеко, поэтому дом мог служить как бы неофициальным офицерским клубом, куда можно было привозить женщин, играть в азартные игры и неформально, без сковывающего протокола, общаться с местной бизнес-элитой.

Возле дома уже стояли автомобили – «Бьюик» с германскими номерами и «Опель». На высоких окнах с белыми переплетами были задернуты шторы; сквозь них чуть просачивался красноватый свет.

Фелипе выбрал место возле железных двустворчатых ворот, поставил машину на ручной тормоз и посмотрел в зеркало заднего вида.

– Если что-то пойдет не так, я попрошу тебя спеть «Может быть…»[135]. Это старая испанская песня, ее никто не знает и не закажет. После этого мы спокойно свалим отсюда. Скажем, что нам захотелось подышать воздухом или выкурить сигарету. Никакой паники, никаких криков. – Еще он сказал, что всегда ставит автомобиль как можно ближе к воротам. – Я говорю это тебе так, на всякий случай. Все будет нормально.

Его атласная рубашка намокла от пота – он надел смокинг, чтобы это прикрыть, и взял с заднего сиденья гитару и пачку нот. Его спокойствие казалось неподдельным, и Саба старалась брать с него пример. У нее пересохло во рту, когда они шли по хрусткому гравию на первый маленький концерт перед врагами. Когда она думала о немцах, ей представлялись монстры – садисты, насильники, убийцы, – и, несмотря на заверения Фелипе, ей было очень страшно.

Дверь открыл Отто Энгель, улыбчивый мужчина с бычьей шеей, в атласном домашнем жакете, на котором виднелись винные пятна. Фелипе уже сказал Сабе, что Энгель – сотрудник немецкой секретной службы, что у него есть прозвище – Министр развлечений. Он и его приятели держали любовниц и, конечно, устраивали вечеринки. Германская секретная служба, в отличие от британской, по слова Фелипе, не была централизованной, а состояла из множества отделов, которые плели интриги и воевали между собой.

При виде артистов цветущее лицо Энгеля озарилось радостью. Он хлопнул в ладоши и издал громкий, гулкий смех, какой стирает улыбку с твоего лица. Фелипе, бегло говоривший по-немецки, представил Сабу с видом мага, извлекающего из шляпы нечто заманчивое для зрителей. Он сказал, что в ближайшие вечера они будут выступать вдвоем – из-за желудочного недомогания остальных. Немец прикрыл глаза, приложился губами к руке Сабы и одобрительно посмотрел на Фелипе, словно говоря «молодец, правильно».

Мысленно повторяя присловье Элли: «Перо на голове, хвост позади, без паники», она вошла в дом.

Что-то громогласно вещая, Отто вел ее под руку через синюю от дыма комнату с низким потолком. Там смеялись, пили, разговаривали около двадцати молодых людей. Ей показалось, что они выше ростом, чем многие из ее знакомых парней; некоторые были очень хороши собой, с сильными, атлетичными фигурами и правильными лицами. Были там и две-три юных блондинки в туфлях на высоком каблуке и дешевых на вид платьях. При виде Сабы голоса замолкли. Мужчины улыбались ей, обменивались между собой игривыми комментариями.

В дальнем конце зала, в эркере, была сооружена маленькая сцена. Но Энгель хотел сначала накормить их возле шведского стола, ломившегося от сыров, паштетов, немецких колбас и всевозможного спиртного. Он так суетился, что даже вспотел.

– Сначала мы выступим. – Фелипе располагающе и беззаботно улыбался, словно не знал никаких трагедий в своей жизни. – А выпьем потом.