Жасминовые ночи - Джулия Грегсон

Дом проснулся оттого, что огромная нога Барни двинула ему в ухо. Дождь размеренно барабанил по палатке. Ночью, проснувшись, он сонно отметил это. Но теперь дождь лил ровно и неустанно, и вода просачивалась под палатку. Одежда отсырела и даже намокла, а когда они выйдут наружу, там будет море грязи.

Он посветил фонариком на часы – 4:30, – закрыл глаза и попробовал вернуться в сон. Мальчишкой ему удавалось это без труда даже в холодных школьных спальнях, но теперь – нет. Во сне у него родилась двойня. Его сердце разрывалось от любви к этим младенцам с пухлыми, как у Будды, животиками, с глубокими ямочками на щеках и толстенькими, в складках, ручками. Он намыливал эти ручки, закрывая глазки младенцев от попадания мыла. Он вынимал их из ванночки и вытирал их нежную кожицу, обрабатывал их присыпкой, кутал в теплое одеяло и передавал их женщине, которая надевала на них пижамы и сажала к себе на колени. Когда малышей щекотали ее волосы, они фыркали и гулили, словно горный ручеек. Потом он усадил их на подушки перед камином. Их ясные голубые глаза устремились на него. Мы доверяем тебе, говорили они. С тобой мы в безопасности.

Ох, что за ерунда! Он вздохнул, открыл глаза, вышел, зажег сигарету и стал курить под брезентом снаружи, у входа в палатку. Глядя на море грязи вокруг, на серое небо, на немытые тарелки с засохшими остатками бобов, он с усмешкой вспомнил свой романтический сон.

Толстенькие детишки, толстый шанс. Смешно и стыдно, что он так мечтал о ней или о каком-то ее подобии. Не надо быть Фрейдом, чтобы понимать, что близнецы – это расставание, и он просто не мог себе позволить, чтобы все продолжалось в том же духе. С начала октября круглосуточные бомбежки велись с регулярностью прибытия пригородных поездов. Вчера, пролетая от Сиди-Баррани к их авиабазе, он, обалдевший и усталый до галлюцинаций, увидел пустыню как огромный лист гофрированной бумаги, на которой его самолет чертил длинные линии – туда-сюда, туда-сюда. Потом он спохватился, что, глядя на все это, совсем забыл следить за показаниями на приборной доске, больно ущипнул себя и запел, чтобы благополучно долететь до лагеря.

За последние недели, во время бесконечных боевых вылетов, они потеряли пять «Спитфайров» и двух пилотов; один механик разбился на джипе во время песчаной бури. Сегодня, если позволит погода, он планировал слетать в одиночку во временный ангар под Марса-Матрух и посмотреть, удается ли отремонтировать старые, латаные-перелатаные «спиты» и не станут ли они смертельной ловушкой для пилотов.

Вчера за ужином, когда Барни узнал про его планы, они яростно поспорили и, злясь друг на друга, легли спать. Такого Дом не мог и припомнить – ни в школе, ни в университете старина Барни не выходил из себя, нормально разговаривал, прямо не человек, а золотистый ретривер по кротости. Но усталость добралась и до самых стойких и уравновешенных, сделала их вспыльчивыми, лишила чувства юмора.

– Дом, брось ты это, – уговаривал его Барни. – Ведь за столько недель у нас первый день отдыха. – Приятель искушал его замечательной каирской альтернативой – холодным пивом вместо теплой бурды, которую они пили в пустыне; Дороти Ламур в «Сфинксе» (Барни покачал бедрами и очертил руками огромный бюст). Возможно, это их последняя увольнительная на долгий-долгий срок.

Все верно.

– Нам нужны «спиты», – мрачно возразил Дом.

Тоже верно – сейчас на счету был каждый борт. Уверенное заявление коммодора Бингли, что в сентябре они прогонят «Люфтваффе» из Африки, оказалось несбыточной мечтой, и теперь планировался новый «решающий» удар. Официального приказа пока еще не поступало, но в офицерских столовых и каирских барах только и говорили, что союзники высадят в Северной Африке самый масштабный морской десант, какие только знает история, а когда будут захвачены порты и побережье, быстро оборудуют аэродромы и базы наземного базирования. И тогда – чик-чик-чик, как в китайских шашках, – Италия окажется открытой для союзников, они получат превосходство в воздухе, и проклятая война скоро закончится. У Дома было сложное отношение к этому. Он и хотел, чтобы войне настал конец, и боялся этого. Как сможет он выйти из этой заварухи – из этой изматывающей нервы жизни, где тебя каждый день подстерегает смерть и уносит твоих товарищей? Жизнь после Африки. Жизнь после Сабы, пусть даже, как он часто себе напоминал, теперь он редко думал о ней.