Северная корона. По звездам - Анна Джейн

Впрочем, не одна она. Как заметила девушка, многочисленные на удивление посетители делились здесь на две категории: на тех, кто ценил искусство художника Т. Радова и восхищался им, и на тех, кто его категорически не понимал. Вторая категория была в меньшинстве. И в шоке одновременно. То ли дело бессмертные произведения классиков музыки!..

Рассматривая композицию за композицией, которые были одна краше другой, девушки переходили из зала в зал, пока не попали в самый дальний и самый, пожалуй, необычный. Это была световая инсталляция со множеством зеркал, увешанных по всему периметру, и тысячами диодов, имитирующих звездное небо. Казалось, посетители парили в бесконечном звездном пространстве, и зрелище было воистину завораживающим. Правда, и здесь была одна странность – на входе в эту комнату человек, обряженный в огромного кролика, давал посетителям… ведра. Без ведер зайти в зал было нельзя. Несмотря на невероятные ощущения, с железным ведром в руке Марта чувствовала себя крайне странно и испытала облегчение, когда они оказались в последнем зале. Он приятно контрастировал с другими помещениями своим световым наполнением – был ярко освещенным огромными хрустальными люстрами с канделябрами. К тому же здесь было не так шумно: музыкальное сопровождение отсутствовало, и народу было совсем немного. Кроме девчонок, тут находились пожилая ученая пара, два молодых человека в потрепанных костюмах и огромных очках – явных интеллектуалов по внешнему виду, и колоритная группка, состоящая из женщины и трех мужчин, один из которых был с профессиональной фотокамерой в руках.

Один из них, длинноволосый, худой, подвижный и улыбчивый, от уголков темных дружелюбных глаз которого разбегались лучики морщинок, сильно заинтересовал Нику. Кажется, он был центром этой маленькой компании, потому что женщина с пегими волосами и один из мужчин, невысокий и пухленький, похожий на модифицированную версию колобка, постоянно задавали ему вопросы и ждали ответов, как истинно верующие Судного дня. Еще один мужчина, заложив руку за руку, изредка что-то вещал (Ника чуть позже узнала в нем директора галереи), а фотограф без устали щелкал длинноволосого на свой аппарат то справа, то слева, то и вовсе снизу, садясь на корточки.

– Ничего себе! – От переизбытка эмоций Ника ущипнула сестру за бок, и та едва не вскрикнула.

– Очумела?

– Ты только посмотри, как нам повезло! – жарко зашептала Ника на ухо Марте, которая в современном художественном искусстве смыслила чуть больше, чем утка в японской кухне.

– Почему повезло? – отчего-то испугалась зловеще-радостного шепота кузины Марта.

– Потому! Смотри, смотри влево, – велела ей Ника. Марта послушно повернула голову в нужную сторону. – Мужчина в джинсах и в черной футболке!

– И что? – пожала Марта плечами. – Дядька какой-то с хвостиком.

– Сама ты дядька! За окнами дядьки ходят, а это – Томас Радов, – шикнула на нее Ника.

– Кто это? – благополучно забыла фамилию художника, на чью выставку они пришли, ее кузина.

– Художник! – покачала головой продолжавшая восторгаться всем происходящим Ника. – Пошли ближе! Кажется, у Томаса интервью берут, подслушаем!

И девушки действительно, делая вид, что рассматривают очередную композицию, которая казалась Марте воплощением человеческого безумия, стали подбираться ближе к чудесному Томасу Радову, у которого женщина с пегими волосами и мужчина-колобок брали интервью.

– Одна из ваших последних работ в жанре инсталляции называется «А мы были детьми?». Критики дают положительные рецензии на эту работу и очень часто говорят о ней в последнее время. С чем связано создание данной инсталляции?

– Естественно, с моим мироощущением, с чем же еще? – заявил, недолго думая над ответом, мужчина с хвостиком и в джинсах. – Все, что я создаю, связано с волнениями моей души. – Он разразился целой лекцией по поводу своего видения проблемы.

– У вас ведь трое детей? – уточнил второй журналист, размахивая диктофоном как оружием.

– Да. Трое. И совсем уже взрослые, – расчувствовался знаменитый художник.

– Вы растили их в одиночестве? Так ведь? Один? – никак не могла спрятать свой пафос пегаволосая женщина.

– Вы правы, – подтвердил Томас и, подумав, добавил, припустив в голос нотки светлой грусти: – Растил один. Троих детей. Одновременно поднимал на ноги младшего брата. Трудное время было, но хорошее.

– И, наверное, еще и семье помогали? Матушке с отцом? – с умилением уставилась на него журналистка. Томас вновь ослепительно улыбнулся:

– Конечно. Они же мои родители. Как иначе?

– В одном из интервью вы упомянули, что ваш младший брат психически нездоров и…

– Стойте, стойте! – поднял руки вверх господин Радов, как будто бы его собирались расстрелять. – Пусть он и нездоров, но не будем говорить о нем!

– Конечно, как скажете, – стушевался колобок. Молчащий директор галереи хмыкнул в кулак, но промолчал. Кажется, он лично знал «нездорового» младшего брата Томаса.

– Могу сказать лишь то, что родителям было с ним тяжело, и я забрал его к себе, – скромно сообщил Радов. – Он стал моим четвертым крестом…

– О Боже, вы, гениальный художник, были кормильцем такой большой семьи! – восторженно воскликнула тем временем женщина-журналист. – Вам приходилось работать и писать картины, так ведь? Как же только вас не изгрызла материальная сторона бытия?

– Дорогая моя, – улыбнулся ей, как милостивый император верно подданной Томас, – творить – мое призвание. От призвания не отказываются – это и дар, и проклятие одновременно. И, поверьте, как бы тяжело мне ни приходилось, как бы ни грызло меня бытие, ничего не смогло и не сможет заставить меня бросить искусство. Оно – это я. Я – это оно. Кстати, – добавил он чуть-чуть лукаво, – я тут о перфомансе подумываю…

– Какой он забавный, – шепнула улыбающаяся Марта Нике, глядя, как журналисты наперебой начали выпытывать из лучащегося радостью художника информацию о возможном будущем перфомансе. А он словно того и ждал: заложил руки за спину, чуть приподнял подбородок и, глядя влево, начал неспешно рассказывать о будущей концепции своих возможных творческих работ. Со стороны это выглядело так, как будто Томас делился с окружающими разгадками на самые волнующие тайны бытия.

– Он невероятный. Хотя-я-я, конечно, своеобразный. Это потому что самобытный. Пошли за ними, – велела Ника сестре, осторожно следуя за медленно движущейся компанией. Ей хотелось послушать еще.

– Ваши дети до сих пор живут с вами? – продолжались расспросы тем временем.

– Да. Кстати, моя старшая дочка собирается замуж, – продолжал неспешно рассматривать чудовищную композицию, которая была им, собственно, и создана, длинноволосый жизнерадостный мужчина. Видно было, что свое творчество он любил безмерно.

– За кого? – с придыханием спросила журналистка, не выпуская из рук блокнота с карандашом.

– За человека, – услужливо сообщил ей Томас. Директор галереи вновь позволил себе смешок.