Умм, или Исида среди Неспасенных - Иэн Бэнкс

Свесив голову мне на грудь, он зарыдал, и через пару минут я почувствовала, что моя рубашка неумолимо промокает насквозь.

За окном мелькали деревья. Поезд укачивал своих пассажиров. Деревья картинно расступались, как зеленый занавес, открывая взору небольшую лощину с извилистой узкой речкой. Откуда-то снизу серой тучкой выпорхнула стая птиц, которая дружно взмыла в воздух и растворилась среди ветвей. Зеленое пятно рощицы уже осталось позади. Я подняла голову и стала разглядывать слоистые кремовые облака.

– Куда увезли Жобелию, дядя Мо? – как бы между прочим спросила я.

Мо всхлипнул, громко продул нос, и все его туловище затряслось мелкой дрожью.

– Мне не следует… Эх, какого?… Тебе не положено…

– Все же хотелось бы знать, дядя Мо. Вдруг я смогу чем-то помочь.

– В Слейнашир, – только и сказал он.

– Где это?

– В Ланка… в Ланаркшире. Есть там убогий городишко… в Ланаркшире, – закончил он.

Это еще куда ни шло. Я опасалась, что он назовет какое-нибудь захолустье на Гебридских островах, а то и на полуострове Индостан.

– Страсть как хочется ей написать, – прошептала я. – Скажи адресок.

– А-а… Это… как его… лом… гном… Ага! Глоумингс! Вот. Точно. Глоумингс. Дом престарелых в деревне Глоумингс. Уишоу Роуд, Мочтай, Ланкашир, Ланаркшир, – выдал он.

На всякий случай я заставила его повторить название города.

– Неподалеку от Глазго, – уточнил он. – За городской чертой. Рукой подать. Чертова дыра. Ох, прости, сорвалось. Нечего тебе там делать… Убожество… Ты напиши. Ей будет приятно. Может, и повидаться захочет. Но не ручаюсь. Она нас не жалует… Родного сына – и то… Ну да ладно. Кто знает? Никому не дано знать, Исида. Никому… не дано… знать. Все это грезы. Просто… грезы. Опасные… грезы. – Издав долгий, рыдающий вздох, он подвинулся ко мне еще теснее.

Я его обняла. Он, казалось, совсем усох.

Потом я с осторожностью положила руку ему на макушку, будто накрыла драгоценную чашу. Смежила веки. Отдалась мерному, торопливому ритму вагонных колес, и, когда тряска стала для меня неподвижностью, а стальной лязг – молчанием, я сосредоточилась и стала дожидаться тех ощущений, с которыми просыпался мой Дар.

Вскоре у меня зазвенело в ушах, зачесалась ладонь, и я превратилась в переходник, фильтр, сердечник, в единый механизм. Ко мне устремились дядюшкины терзания, печали, разбитые мечты, необъятный, темный, леденящий страх, гнетущая пустота – все это перетекало в меня, совершало круговорот, очищалось и обеззараживалось, набиралось от меня животворных сил и возвращалось к нему через мою ладонь, как бальзам, приготовленный из яда, как положительный заряд, возникший из отрицательного, чтобы дать ему покой, надежду, веру.

Открыв глаза, я размяла руку.

Рощи за окном сменились полями, а потом и домишками.

Некоторое время я разглядывала эти жилища. Дядя Мо, прильнувший ко мне как младенец, теперь дышал легко и свободно.

Проводник объявил следующую остановку: Ньюкасл-на-Тайне. Дядя Мо не шелохнулся. Я задумчиво изучила свою руку – ту, которая прикоснулась к его мыслям.

– Ах, дядюшка, – выдохнула я, – прости, если сможешь.

Кое-что прикинув в уме, я удостоверилась, что на меня никто не смотрит, и слегка отстранилась. Потом испросила у Бога прощения и, чувствуя себя мошенницей и удачливой хищницей в одном лице, не без содрогания вытащила у дяди Мо бумажник.

Там обнаружилось восемьдесят фунтов. Я отсчитала для себя половину, но при этом вернула зажатую сдачу, на которую, между прочим, дядя Мо, не заподозрив ничего дурного, сам дал мне добро. Банкноты перекочевали ко мне, бумажник вернулся во внутренний карман шикарного пиджака, а я после недолгих колебаний выудила из другого кармана мобильник. Дядюшка что-то забормотал, но не проснулся. Я торопливо нацарапала на салфетке несколько слов и сунула ее под дно стакана.

В записке говорилось:

Дорогой дядя Мо, не сердись. Когда ты это прочтешь, я уже буду на пути в Лондон. Спасибо за твою доброту; скоро все объясню. Прости меня.

С любовью,

Исида.

P. S. Мобильник получишь по почте.

Поезд замедлил ход, я поднялась, достала с багажной полки свою шляпу, прихватила доску и двинулась вдоль вагона, чтобы забрать котомку. На местах с биркой предварительного бронирования «Абердин-Йорк» сидели немолодые супруги; указав им на дядю Мо, я попросила, чтобы они растолкали его на подъезде к Йорку и помогли сойти с поезда. Они согласились; я поблагодарила.

К платформе в Ньюкасле подходил такой же состав, только в обратном направлении. Дежурный по вокзалу объяснил, что это эдинбургский поезд, прибывающий с опозданием. Я припустила что есть мочи по надземному переходу и вскоре уже мчалась назад, к северу, а вагон, где остался дядя Мо, даже не успел тронуться с места.