Оранжевый - хит сезона. Как я провела год в женской тюрьме - Пайпер Керман

Джай и Слайс внезапно отправили дальше. В четыре утра мы с Джай попрощались сквозь маленькое, закрытое толстым стеклом окошко на двери моей камеры.

– Держись вместе со Слайс! – сказала я. – Я найду тебя, когда доберусь до дома!

Джай взглянула на меня огромными карими глазами, в которых я увидела и любовь, и горечь, и страх.

– Береги себя, Пайпер! – ответила она. – И не забывай о фокусе с вазелином, о котором я тебе рассказывала!

– Хорошо!

Я помахала рукой сквозь толстое стекло. Когда через два часа нас выпустили на завтрак, я почувствовала себя поистине одинокой и уныло заняла один из столов. Мне не хватало подруг. Я посмотрела в другой конец блока, где сидела Нора, и поняла, что, каким бы ни было мое ближайшее будущее, оно точно включало ее.

Через несколько дней мою соседку ЛаКишу увезли в Данбери. Я завидовала ей. Пока она одевалась, я давала ей последние наставления:

– Когда окажешься в лагере, скажи Тони – она работает шофером, – что в Оклахома-Сити ты видела Пайпер и у нее все в порядке. Передай ей привет.

– Так, так… Погоди, а кто такая Пайпер?

И почему меня это не удивило? Я вздохнула.

– Просто скажи, что ты встретила белую любительницу йоги из Данбери и у нее все в порядке!

– Это я запомню!

Пару дней я жила в камере абсолютно одна. Я снова и снова повторяла позы йоги, выглядывая в мутное окно, сквозь которое внутрь едва проникал солнечный свет – сантиметров пятнадцать шириной, оно шло от пола до потолка. За завтраком я не использовала молоко и клала пакетик к окну, где он долго оставался холодным. Кроме молока, никакой гарантированно съедобной еды можно было не получить. Я научилась спать, повернувшись к стене и рукой прикрывая глаза от флуоресцентного света, который не выключали круглые сутки. Впервые я спала на нижней койке, и это было для меня в новинку.

Затем у меня появилась новая соседка, молодая латиноамериканка. Она была из Техаса и ехала в тюрьму во Флориде. Она попала за решетку впервые, пугалась всего, и у нее было полно вопросов. Я вжилась в роль бывалой заключенной и рассказала, чего ей, по моему мнению, следовало ожидать. Она напоминала мне Марию Карбон из камеры номер 6 и строительной мастерской, и от этого мне было немного грустно.

Неделю спустя в четыре утра в мою дверь наконец постучали.

– Керман, собирайся на выход!

У меня не было никаких вещей, кроме измятого листка бумаги из Данбери, на котором были нацарапаны напоминания о моих тюремных подругах. Переодевшись из пижамы в униформу, я чуть ли не пританцовывая вышла из камеры, уже готовая на все, лишь бы выбраться из этого места. Меня не страшила даже встреча с Норой. По совету Джай, я вынула из тайника в носке ценную заначку контрабандного вазелина и сунула пару комков в ушные раковины. В ходе длительного перелета, почти лишенная воды, я могла мазать им губы, чтобы они не растрескались от сухости.

Когда я вошла в самолет, снова скованная по рукам и ногам, один из федералов, который летел со мной и в прошлый раз, критически взглянул на меня:

– Что не так, блондиночка?

Я не повела и бровью.

– Лицо попроще сделай, – посоветовал он.

Маршалы заставили меня сесть рядом с Норой. В тот момент я даже не удивилась своей невезучести, хотя разозлилась порядком. Закованная в кандалы, с вазелином в ушах, сидя рядом с той гадиной, что втянула меня в это дерьмо, я отказывалась на нее смотреть. Весь полет мы так и не нарушили неловкого молчания, пока самолет приземлялся в Терре-Хоте, Детройте и на других заснеженных пустошах Среднего Запада. Что ж, я хотя бы сидела у окна.