Рапсодия ветреного острова - Карен Уайт

На следующий день в «Находках Фолли» она почти не замечала усталости. В магазине было полно посетителей, раскупавших газеты из-за новостей о захвате нацистских саботажников, высадившихся в Нью-Йорке и Флориде. Война теперь пришла на территорию США, и люди были напуганы.

Солнце уже почти зашло, когда Мэгги вернулась домой из магазина. Когда она поднималась на крыльцо, то заметила, что ни в одном окне в доме не горел свет. Шторы затемнения еще не были опущены, и это означало, что Кэт лежит в темноте в своей спальне.

Питер уезжал еще чаще, чем раньше, а когда возвращался, то проводил много времени в баре Макнелли на Сентер-стрит. Когда он приходил домой, от него пахло сигаретами, но не алкоголем. Если бы у Мэгги возникло желание задавать вопросы, то она бы спросила, чем он регулярно занимается в самом большом ночном заведении на Фолли-Бич.

Мэгги медленно поднялась по лестнице и с некоторым трепетом приоткрыла дверь своей старой спальни в надежде, что Кэт уже спит.

– Мэг? Это ты?

Мэгги вошла в комнату и направилась к окну. В спальне пахло рвотой, хотя Марта приходила раньше, чтобы вынести судно и вымыть его.

– Да, Кэт, это я. – Она закрыла шторы и включила маленькую настольную лампу.

Кэт лежала на спине. Ее кожа на фоне белой подушки казалась желтой, исхудавшее тело съежилось под одеялом. Она была похожа на испуганного ребенка, а не на будущую мать.

Мэгги стояла в изголовье кровати.

– Почему ты лежишь в темноте?

Кэт попыталась улыбнуться.

– Не хочу даже мельком увидеть себя в зеркале. Я знаю, что стала уродиной.

Мэгги не стала обнадеживать Кэт. Это не было связано с враждебностью или любыми другими чувствами, но ей просто не хотелось успокаивать кузину.

– Ты что-нибудь ела?

Кэт покачала головой.

– Марта приготовила куриный бульон, но у меня нет сил его проглотить. Доктор сказал, что мне нужно есть хорошо, чтобы ребенок был здоровым и сильным, так что я попробую.

Она облизала пересохшие губы. Ее пальцы с облезшим красным лаком на ногтях вцепились в край простыни.

– Поскольку я все равно целый день ничего не делаю, то стала думать об именах. Если родится мальчик, я назову его в честь твоего отца. Но если будет девочка, то мне бы хотелось назвать ее Маргарет… в твою честь.

Мэгги нахмурилась, глядя на вмятину на простыне, где недавно лежал тяжелый живот Кэт. Она впервые связала имя с еще не рожденным ребенком, и это сделало его существование более реальным. Крошечный человек. Ребенок Питера.

– У тебя еще много времени, чтобы подумать об этом, Кэт. Кроме того, у Питера могут возникнуть другие мысли на этот счет.

Кэт отвернулась.

– Питеру понравилась идея назвать нашу дочь в твою честь.

На короткое мгновение Мэгги исполнилась надежды, но потом ее взгляд остановился на простом обручальном кольце на левой руке Кэт, и она порадовалась тому, что кузина не видит ее лица.

Кэт повернулась к Мэгги, в ее глазах блестели слезы.

– Ты винишь меня в этом, да?

Мэгги спокойно смотрела на Кэт, чьи некогда прекрасные золотистые волосы теперь свалялись и потемнели. Вопрос удивил ее. В своих внутренних монологах она винила только себя за чрезмерную доверчивость, но теперь, глядя в скорбные глаза Кэт, она решила, что знает ответ.

– Нет. Мне жаль, что так случилось, но я тебя ни в чем не виню. В некотором смысле, все мы отчасти виноваты в этом.

Мэгги думала, что Кэт будет возражать, потому что та не выносила чужой жалости, особенно от нее. Но Кэт лежала, словно раненое животное посреди дороги, а в ее глазах застыла безмолвная мольба.

– Я сделала с Питером нечто ужасное, Мэг. Ты должна узнать об этом.

Мэгги закрыла глаза и покачала головой:

– Нет. Я не хочу знать. Теперь это не имеет значения; что сделано, то сделано.

Их взгляды встретились, и они долго смотрели друг на друга.

– Ты ненавидишь меня? – наконец прошептала Кэт.

В детстве Кэт часто задавала этот вопрос. Ее шалости часто казались злонамеренными, и она редко сожалела о той боли, которую причиняла другим людям, – по крайней мере, так было сначала. Но в конце концов, угрызения совести довели ее до кошмаров и заставили обратиться к Мэгги. Потребность утешать и быть утешенной заполняла пустоту в каждой из них, образуя цельную личность из двух девочек-сирот, и обещание Мэгги всегда держало их вместе, несмотря на сотни маленьких трещин, то и дело возникавших в их отношениях.

– Нет, Кэт. Я не хочу ненавидеть тебя.

– Но ты должна. – Кэт начала всхлипывать. Мэгги опустилась на край кровати и сжала ее руки, стараясь не чувствовать холодный ободок золотого обручального кольца. – Ты знаешь, что Питер не любит меня и никогда не любил. Это я виновата. Я просто…

Кэт зарыдала так сильно, что уже не могла говорить. Мэгги обняла ее за плечи. Острые плечи Кэт выпирали из-под ночной рубашки. Мэгги подтянула ее к изголовью и прислонила к нему спиной.

– Я просто не могла вынести, что кто-то не любит меня. Не знаю, почему я такая, но ничего не могу с собой поделать. Во всех этих мужчинах я как будто вижу своего отца и хочу, чтобы они любили меня и всегда оставались со мной. Когда я видела тебя вместе с Питером и он не обращал на меня никакого внимания, словно я не существую, это убивало меня. Я позабыла обо всем, что может случиться, а теперь… – она снова разразилась слезами.

Мэгги смотрела на кузину, вспоминая Рождество, когда они были еще детьми. Бабушка вручила Кэт особый подарок: два позолоченных дутых браслета. Мэгги всегда подозревала, что бабушка больше любит Кэт из-за ее золотистых локонов и ярко-зеленых глаз. Ее подозрения подтвердились, когда бабушка достала коробку из ювелирного магазина Крогана на Кинг-стрит в Чарльстоне. Тогда Мэгги надеялась найти под елкой другую коробку, предназначенную для нее.

Стараясь скрыть разочарование, она стала собирать рваную оберточную бумагу и ленты, но Кэт быстро вмешалась и протянула ей один из браслетов. Такие маленькие и неожиданные добрые поступки позволяли Мэгги любить свою кузину и мириться с ее недостатками. Злонамеренность Кэт происходила от глубокой неуверенности в себе, которая начала укореняться с тех пор, как ее отец ушел из семьи. Но доброта исходила из той части ее сердца, которую было дано увидеть лишь немногим.

– Прости меня, Мэгги, – пробурчала Кэт, уткнувшись лицом в ее плечо и намочив слезами воротник ее блузки. – Я ужасно себя чувствую и выгляжу, как пугало. Но это наказание за все, что я сделала. Мне хочется умереть.

Мэгги встряхнула ее за плечи.

– Не надо так говорить, Кэт. Ты слышишь? Грешно даже думать об этом. Кроме того, тогда ты убьешь невинного ребенка.

Кэт тщательно вытерла руки о простыню, как будто стараясь очистить налипшую грязь, а потом зарыдала еще сильнее.