Корпорация - Виктория Беляева

Он повторял то, что говорили старухи-соседки, уборщица в институте, вечно пьяный дворник в их дворе. Но Макс – он не старуха, не уборщица и не пьянь. Он образован и молод, он интеллигент в тридевятом поколении, он вырос на правильных книжках. И сказанное сказано было не по глупости. И даже не из ревности – от чувства собственной ущербности сказано было, от зависти…

Она могла бы возразить ему, что было у него перед блистательным банкиром Малышевым преимущество. Может, всего одно – но существенное. Он, Максим, ее Максик, ее золотой мальчик – он родной, свой, близкий. Ее детство, ее юность, ее семья. У них одно дыхание, и никто, никто не в силах разделить их – кроме них самих, кроме него самого…

Но многодневные его подозрения и намеки, растущая в нем тупая агрессия изменили Максима. Настя не узнавала в орущем человеке, жалком и страшном, того, кого привыкла любить и без которого не мыслила своей жизни. Он стал другим, и виноват в этом был не Сергей. Не было бы этого богатого и веселого человека – случилось бы еще что-нибудь, рано или поздно. Рафинированный мальчик, не сумевший не примениться к жизни, не смириться с этим, превращался в озлобленного завистливого плебея, и Сергей оказался лишь катализатором процесса.

И когда Максим умолк, наконец, выдохшийся и обессиленный, она не стала оправдываться. Сказала ему: «Уходи. И никогда не возвращайся».

А теперь вот плакала.

Макса жалела? Себя?… Может, Максим и прав. Может, Сергею просто нравится добиваться своего, и, едва получив желаемое, он тут же потеряет к нему всякий интерес. Она не знала еще, нужен ли ей Сергей. И нужна ли она ему. И выйдет ли у них что-то большее, чем краткий необременительный роман. Одно было понятно: Макса у нее больше нет. Но – странное дело! – совсем не это разрывало ей сердце.

А что же тогда? Отчего слезы? Может, от того, что непонятно было, как, лишившись привычного, жить дальше. А может, во всем виноваты были пресловутые девичьи нервы.

* * *

– … Ну вот. И она его прогнала. И сказала, чтобы больше не приходил. – девчонка говорила шепотом, стараясь не разбудить старшую сестру, задремавшую после богатого на переживания дня, – И так плакала потом…

– Жалеет, что прогнала? – голос предательски дрогнул.

– Не-е-ет! – судя по интонации, Катя даже возможности такой не допускала, – Вы что!… Раз она сказала, значит, подумала сначала. Она всегда сначала думает, потом говорит, – и девочка хихикнула.

Что ж, заполучить в сообщницы младшую сестру – большая удача. Позвонив Артемьевым и нарвавшись на Катю, немедленно выложившую последние семейные новости, Малышев понял, что не ошибся в девчонке. Она на его стороне.

Сердце колотилось. Да, конечно, Настя подумала. Она умница. Она подумала и все поняла. И сделала выбор. Правильный выбор, молодчина!…

– А у нее день рожденья скоро… – протянула Катя старушечьи-скорбным голосом. – Прямо не знаю даже, чем ее развеселить. Просидим весь день рожденья вдвоем, как не знаю кто…

– Это фигня, – ответил Малышев радостно, – Об этом не думай. День рожденья я беру на себя. Уж что-что, а веселить я умею.

– А я? – испугалась девочка. – А меня что, не возьмете?…

– А куда ж без тебя?…

…Закончив разговор, президент Росинтербанка Сергей Малышев вскочил с кресла, вышел на середину кабинета и сделал невообразимое: встал на руки. Из кармана пиджака немедленно выпал бумажник, посыпались какие-то визитки, звякнула о пол монетка, упала и покатилась ручка. А Малышев прошел на руках до стены белыми шкафами, потом обратно, и только у стола покачнулся и встал на ноги. Элегантная прическа банкира растрепалась, галстук оказался на левом плече, красным горела физиономия, но в целом же Сергей Константинович выглядел счастливым человеком.

День за окном гас. Он посмотрел на часы – без четверти восемь. Хороший выдался день, замечательный. Только одно дело осталось незаконченным, и он им сейчас займется. Через пять минут он должен быть у Старцева, чтоб вместе посмотреть документы, подготовленные Славой Волковым. Надо обсудить условия продажи «Ярнефти».